Губы снова накрывают мои — глубже, жёстче.

И в какой-то момент я уже не замечаю, как оказываюсь на столе — холод поверхности контрастирует с его руками, с его телом, с этим рваным дыханием.

Он на секунду отрывается.

Смотрит.

Сверху вниз, медленно, так, что внутри снова сжимается.

Уголок губ уходит в сторону, взгляд тёмный, почти опасный.

— Я тебя сейчас просто не отпущу, — тихо, с хрипом.

И наклоняется ближе.

— И сделаю так, что ты забудешь, о чём вообще думала до этого.

Его губы скользят по шее, медленно, горячо, и от этого по телу сразу идут мурашки — не поверхностные, глубже, до напряжения внизу живота. Руки лежат на бёдрах, сжимают сильнее, будто проверяя, насколько я вообще выдержу этот темп.

Я уже почти не думаю.

Только чувствую.

Он рядом — горячий, живой, слишком близко, и от этого всё размывается, становится плотным, как туман.

Щелчок.

Ремень.

Резкий, слишком громкий в этой тишине.

И сразу — другой звук.

Упаковка презервативов падает рядом.

Я поворачиваю голову.

Серые глаза.

Дмитрий.

Стоит рядом, без рубашки, в одних штанах, и от него веет холодом так, будто только что открыли окно в мороз. Вода ещё не высохла на коже, капли скатываются вниз, но он даже не двигается — просто смотрит.

Прямо.

Жёстко.

Без единой эмоции, которая могла бы разрядить.

— Пользуйтесь, — говорит спокойно.

Бросает взгляд на упаковку, и проходит дальше, как будто это обычная сцена.

Садится.

Щёлкает зажигалкой.

Огонёк коротко отражается в его глазах, потом исчезает за дымом.

Он курит.

И не отводит взгляд.

Костян замирает на секунду, потом резко отрывается от меня, проводит рукой по лицу, выдыхает хрипло:

— Ты вообще… охренел?

В голосе раздражение, но не злость — скорее срыв.

— Выйди.

Дмитрий чуть склоняет голову, выдыхает дым в сторону, не торопясь.

Уголок губ едва заметно двигается.

— А что, — тихо, почти лениво, — я мешаю?

Я замираю.

Слишком резко всё меняется.

Секунда назад — одно. Сейчас — совсем другое. Я будто выпадаю из момента, стою внутри него и не понимаю, куда смотреть, на кого реагировать.

Костян выдыхает, коротко, сдерживая раздражение, и снова тянется ко мне. Ладонь на шее, пальцы в волосах — притягивает обратно, возвращает в ощущение, где всё проще.

— Он мешает тебе, Ника? — шёпотом, почти в губы, с той самой хриплой насмешкой.

И снова целует.

Жёстче, чем раньше.

Как будто хочет перекрыть всё остальное.

Я почти отвечаю.

Почти.

— Достаточно.

Голос Дмитрия режет.

Он уже не сидит.

Движение резкое — стул отъезжает, он поднимается и в два шага оказывается рядом. Рука с силой отталкивает Костяна в сторону — без замаха, но так, что тот отступает.

Костян сразу убирает руки, взгляд становится жёстким:

— Ты что творишь вообще?

Но я не успеваю ни на него посмотреть, ни ответить.

Потому что Дмитрий уже рядом.

Слишком близко.

Холод от него ощущается сильнее, чем тепло от Костяна. Вода ещё не высохла, кожа прохладная, и от этого контраст бьёт сильнее.

Он не спрашивает.

Не даёт выбора.

Просто вцепляется в губы.

Резко.

Жёстко.

Он не поцеловал — он атаковал.

Его губы — жёсткие, горячие — сминают мои. Язык — глубокий, настойчивый — проникает без предупреждения, диктует ритм.

Я распахиваю глаза шире.

На мгновение.

Потому что это совсем другое.

Давление сильнее, дыхание грубее, движения точнее — как будто он не берёт, а отбирает.

Он отрывается так же резко, как начал.

Смотрит.

Прямо.

Долго.

Потом отступает.

Возвращается на место, будто ничего не произошло, садится, снова щёлкает зажигалкой.

Дым поднимается медленно.

— Не мешаю, — говорит тихо.

Костян где-то сбоку выдыхает — глухо, с нажимом, будто сдерживает сразу несколько реакций.

Проводит рукой по лицу, усмехается коротко, без веселья:

— Вот это нас сейчас унесло… — качает головой, почти себе.

Потом подходит ближе.

Останавливается напротив меня.

Смотрит внимательно, уже не так жёстко, но всё ещё цепко, будто пытается понять, где я сейчас — здесь или всё ещё там, в этом сбитом, рваном моменте.

А я правда не понимаю.

Мысли есть.

Где-то.

Орут, что надо выйти, уйти, закрыться, просто исчезнуть отсюда.

Но тело не двигается.

Вообще.

Как будто меня держит не кто-то из них — а сама ситуация.

Слишком плотная.

Слишком живая.

Костян ловит это.

Уголок губ медленно уходит в сторону, возвращается та самая его ухмылка — тёплая, но уже с другим подтекстом.

Он чуть наклоняет голову, смотрит в глаза, ниже, почти вполголоса:

— Ладно… — тянет мягко. — Разберёмся с этим чуть позже.

И уже тише

— Не хочется портить такой момент спешкой.

Он снова наклоняется — уже медленнее, будто смакуя сам момент, и касается губ почти невесомо, но этого касания хватает, чтобы внутри снова всё сжалось.

Рука скользит по бедру, вверх, задерживается, чуть сжимает, и от этого движения по коже проходит дрожь, тёплая, тянущая.

Он выдыхает прямо в губы, горячо, сбито.

— Я думал, у меня есть границы… — голос ниже обычного, с хрипом, как будто он сам себе это признаёт вслух. — Похоже, я совсем конченный.

Ухмыляется.

Не весело.

Глаза темнеют ещё сильнее.

И снова целует.

Глубже, плотнее, уже без пауз, без попытки держать дистанцию. Его руки поднимаются выше, ложатся на грудь, сжимают чуть сильнее.

Хочется.

Не просто телом — глубже, резче, как будто это желание цепляется за всё сразу: за адреналин, за страх, за этот сбитый ритм, в котором уже нет привычной логики.

Мысли пытаются пробиться.

Остановить.

Разложить по полкам.

Но они тонут в этом состоянии, где всё слишком остро, слишком живо.

И я ловлю себя на том, что не хочу сейчас думать о последствиях.

Не хочу разбирать, что это значит, к чему приведёт, как потом с этим жить.

Хочется просто прожить этот момент.

Он дышит рвано, через нос, коротко, как будто сдерживает темп, который сам же и задаёт.

Губы медленно спускаются от моих к шее, не торопясь, задерживаясь на коже дольше, чем нужно, будто знает, где именно отклик сильнее. От этого по телу проходит волна — не резкая, а глубокая, тянущая.

Руки находят бёдра.

Уверенно.

Без суеты.

Он не дёргает — он ведёт. Притягивает ближе, смещает так, как ему нужно, и в этом нет ни одного лишнего движения. Всё точно, выверено, как будто он чувствует реакцию ещё до того, как она появляется.

Отрывается на секунду.

Ухмыляется.

Взгляд — тяжёлый, немного расфокусированный, как у человека, который уже полностью внутри момента.

Он не спешит.

Даже сейчас.

Он снова наклоняется ближе, почти касаясь губ, но держит паузу.

Я слышу его прерывистый выдох — глубокий, низкий — и в тот же миг его руки ложатся на мои бёдра. Он не спрашивает, не уговаривает — он просто делает. Пальцы сжимаются, ладони уверенно раздвигают мои ноги шире.

И всё, он уже совсем близко...

Он срывается резко.

Губы накрывают мои глубже, жёстче, без остатка той осторожности, что была раньше. В этом поцелуе уже нет границ — только напор, только желание, которое вышло из-под контроля.

Я теряю дыхание.

Тону в этом ритме, в этих движениях, в том, как он держит — уверенно, не давая ни на секунду выпасть из этого состояния.

И именно в этот момент —

сбоку.

Голос.

Спокойный.

— Нравится… — тянет Дмитрий негромко.

Я ощущаю его взгляд даже не поворачиваясь.

Тяжёлый.

Холодный.

Цепляющий.

Дым медленно выдыхается в сторону.

— Так быстро учишься забываться, Ника.

Хочется что-то сказать.