– Угу. Но могла бы хоть поздороваться, сметанкой угостить. Чай, не чужие. Подумаешь, отказалась от ведьмовских способностей и решила жить обычной жизнью – нешто теперича это повод невежей быть?

Никифор был прав. Но Тайка не знала, как сказать об этом маме. В душе она осуждала мать за её выбор. Потому что он попахивал трусостью.

– Ты хоть знаешь, как Семёновна, бабка твоя, из-за энтого убивалась? – продолжил ворчать Никифор.

– Откуда бы? Ба своими переживаниями редко делилась, – пожала плечами Тайка. – Кстати, мама тоже. Я пару раз пыталась спросить её, почему она бросила Дивнозёрье.

– И што?

– Ничего. Огрызнулась: мол, мала я ещё и не моего это ума дело. Ба потом сказала, что это было ради меня и потому, что мама меня любит.

– Странная какая-то любовь! – Обычно Никифор не позволял себе таких резких высказываний, но сегодня его прорвало.

– А Марьянка, кстати, считает наоборот. Мол, мать себя выгораживала, а меня подставила. Не оставила выбора, понимаешь? Хочешь не хочешь, а придётся заниматься колдовством вместо неё. Вы не подумайте, что я против. Меня всё устраивает. Просто осадочек остался… – Тайка помассировала виски. – М-да, непросто у нас в семье с доверием.

Домовой сокрушённо цокнул языком:

– Ну вот, теперь и ты расстроилась…

А Пушок вдруг высунул рыжую мордочку из-под одеяла, его глаза горели – это значило, что коловершу посетила очередная гениальная идея:

– А давайте вместо того, чтобы грустить, пирожков напечём! Я даже тесто замесить помогу. А пока будем готовить, Никифор расскажет нам сказку.

– Какую ещё сказку? – Домовой вытаращился на Пушка. – Не видишь, что ли, мне щас не до энтого.

Но коловерша, хитро прищурившись, подмигнул:

– Ну, может, не сказку, а быль. Тебе же надо выговориться. Ты ведь мамушку-Аннушку не застал даже и в дом уже после её отъезда попал. Так почему тебя так обижает её пренебрежение?

– Ох, сложно энто… – почесал в затылке Никифор.

Однако Пушок и не думал сдаваться:

– Потому и говорю: пусть будет сказка. Как будто это не с тобой происходило, понимаешь?

– А в этом есть смысл, – поддержала Тайка. – Я слышала, есть такая психологическая техника: рассказывать о своих проблемах, как будто они происходили не с тобой. Так можно и на себя со стороны взглянуть. Пушок, доставай из холодильника молоко и масло. Никифор, тащи из погреба варенье для начинки.

– Ура-а-а! – захлопал крыльями коловерша. – Тая, ты знаешь, я тебя люблю! Что может быть лучше, чем пироги и сказки? Пожалуй, ничего.

– Особенно, когда эта сказка – быль, – усмехнулся в бороду Никифор.

Когда всё было готово, Тайка поставила тесто подходить на печке, друзья уселись за стол, и домовой негромко начал свой рассказ.

Говорят, когда ты окажешься в действительно своём доме, то непременно это почувствуешь и захочешь там остаться. У всех приятелей Никифора всё именно так и вышло: они уже остепенились, осели, многие даже завели семьи. И только он, непутёвый, всё мотался из одних гостей в другие с балалайкой под мышкой и твёрдым калачом за пазухой. Ни кола ни двора – никому не нужен, зато и терять нечего. Чем не жизнь?

Другие домовые говорили ему, снисходительно улыбаясь:

– Не спеши, дружок, ещё успеешь хозяйством обзавестись. Гуляй, паря, пока гуляется.

Но шли годы, а родной дом всё не находился. И вскоре бывшие друзья стали ему пенять: мол, пора бы уже и за ум браться – смотри-ка, вон борода-то ужо седая!

Никифор даже пробовал устроиться уже хоть где-нибудь: присмотрелся к хозяевам одной избушки, сделал себе лежанку в самом тёплом месте за печкой, даже с царапучим котом подружился – только всё это было без толку. Если дом не твой родненький, всё будет из рук валиться, а дело на лад не пойдёт.

В общем, годик-другой он так пожил, а потом у той избушки настоящий домовой сыскался: тот, кому там судьбой было назначено жить, – пришлось собирать вещички, прощаться с котом и уходить восвояси.

После нескольких таких попыток Никифор окончательно уверился, что места, где он бы чувствовал себя хозяином, не существует вовсе. Такое с домовыми изредка, но случается. Может, не построили ещё тот самый, родной уголок?

Тогда он решил, что уж лучше жить одному, чем где попало и с кем попало, задружился с лесовиками и каждое лето проводил в берёзовой роще, а на зиму переезжал к баннику Серафиму – тот всегда был рад весёлой компании. Так и жил, словно перекати-поле, пока однажды…

В погожий летний день Никифор сидел на своей любимой полянке в рощице. С утра он собирал грибы, чтобы насушить запасов на зиму, и к обеду сильно притомился, поэтому решил присесть на поваленную сосну – отдохнуть.

Бездомный домовой снял лапти, размотал портянки и поставил на мягкую травку усталые пятки. Повсюду, куда хватало глаз, буйно цвёл иван-чай, над поляной жужжали пчёлы, на небе не было ни облачка, и вскоре Никифора так разморило на солнце, что он не сразу заметил, когда на поляне появилась женщина лет тридцати пяти – сорока с толстыми чёрными косами.

«Тоже небось по грибы пошла», – подумал Никифор. Но, присмотревшись, понял, что ошибся: при ней даже корзинки не было. Впрочем, какое его дело, кто и зачем в лес шастает? Не его это вотчина. А его люди всё равно не видят, ежели сам не захочет показаться, – на этот счёт можно не беспокоиться.

– Здравствуй, дедушко, – склонила женщина голову в приветствии, и домовой заозирался по сторонам.

Кроме них двоих на поляне никого не было. Ну дела!

– Это ты… мне? – с опаской уточнил он. (Спокойствие, только спокойствие, если она его не видит, то и не услышит!)

– А кому же ещё? – улыбнулась незнакомка. – Слыхала я, будто в лесу живёт бездомный домовой. Это ты и есть?

– Допустим. – Никифор на всякий случай надел лапти – мало ли, вдруг придётся ноги уносить. – А ты сама-то чьих будешь? Ведьма, что ль?

– Допустим, – передразнила его женщина. – Таисьей меня кличут.

– А, так я слыхал о тебе. – Он с облегчением выдохнул. О Таисье Семёновне ему рассказывали и лесовики, и домовые, и даже банник Серафим. Все сходились во мнении, что местная ведьма-хранительница хоть и добрая, но строгая – у такой не забалуешь: следит, чтобы в Дивнозёрье всё было честь по чести. – Что тебе надобно? Неужто и ты пришла уговаривать меня остепениться?

– Больно надо! – хмыкнула Таисья, перекидывая за спину тяжёлые косы. – Со своей жизнью ты уж как-нибудь сам справляйся, а будет нужна помощь – приходи, подсоблю, чем смогу, но куда не просили, не полезу. Есть у меня просьба одна. Выслушаешь?

– Отчего ж не выслушать! – Никифор, улыбаясь, огладил бороду. Внимание самой хранительницы ему льстило. – Чем могу служить?

– Да как бы это сказать… По основному твоему роду занятий есть задачка. В моём доме нынче домового нет.

– А куда же твой Берендей делся? – удивлённо крякнул Никифор.

– Вместе с Аннушкой, дочкой моей, в город подался счастья пытать. – Таисья вздохнула, между её бровей залегла складка – верный признак тревоги.

Домовой поскрёб в затылке. Берендея он знал давно и был уверен, что просто так тот в город не потащился бы. Небось ведьма его сама туда сплавила – за доченькой присмотреть.

– А когда они вернутся?

– Может, никогда, – покачала головой Таисья. – Плохо мы с Аннушкой расстались, повздорили на прощанье. А Берендей за ней присмотреть обещал.

Никифор усмехнулся в бороду, довольный, что его догадка подтвердилась, а ведьма, утерев пот со лба, продолжила:

– И, понимаешь, стоило им уехать, мне, как назло, тут же домовой понадобился. Может, поживёшь у меня месяц-другой? Если потом захочешь уйти – неволить не стану, а то смотри, оставайся насовсем.

– Тебе одной, что ли, скучно? Али случилось чего? – Никифор нахмурился. – Ты это, не томи, выкладывай всё как на духу!

Он задумался: что же такого может сделать домовой, что ведьме не по силам? Отгадка оказалась проста.

– Кошмарица у меня завелась, – призналась Таисья, поджав губы. – Приходит ночами, на грудь садится и давит, а сбросить её не могу. Снится мне, что просыпаюсь, а на самом деле всё ещё сплю, и только невнятное чёрное марево у горла колышется, душит. Никак не могу прогнать негодяйку.