— Несу-несу, — домовой выкатился из-за печки. Лохматый, чумазый, но, на удивление, трезвый.

— Где бумажки? А, вот же они. Это кто писал как курица лапой?

— Я не курица, — фыркнул Пушок.

— Значит, как коловерша лапой, — усмехнулась Марьяна. — Если кто-то не сможет прочитать, будешь сам расшифровывать свои каракули.

— Ой, мы ж не все читать умеем, — смущённо пискнула домовиха Фёкла, а её рыжая подруга Анфиса задрала нос:

— За себя говори! В моём прежнем селе все домовые были учёные, — а сама на Никифора косит, улыбается, косицу на палец накручивает.

И тот — смотрите-ка — тоже лыбится, грудь колесом выпятил. Надо будет спросить, когда уже помолвка-то?

— Жеребьёвка начинается! — громко объявила Марьяна и зашуршала бумажками.

Все коловерши одновременно навострили уши. Домовые ринулись к столу, некоторые даже принялись отпихивать друг друга локтями и ворчать «куда прёшь», пока Никифор на них не шикнул:

— Всем достанется, неча тут кучу-малу устраивать!

И Марьянка всех уважила, никого не обделила. Тайка взяла свою бумажку, развернула, щёлкнула Пушка по любопытному носу, чтобы не подсматривал. Подумаешь, интересно ему! Тайну надо блюсти!

О, ей попался Вениамин! Отлично. Уж ему-то Тайка знала, что подарить. Придётся, правда, найти спицы и вспомнить бабушкину науку, но лысому коловерше непременно нужен свитерок на зиму.

— Только никому не рассказывайте, слышите! — напутствовал Пушок всех участников «Новогоднего слона». — Иначе сюрприза не будет. А двадцать девятого декабря всех ждём на вечеринку.

— А почему двадцать девятого? — удивилась кикимора Кира. — Новый год-то тридцать первого.

— Да потому что Новый год — домашний праздник. Ни одного домового из избы не вытащишь. А мы заранее отметим. Это у людей знаешь как называется? Кор-пора-тив! Такая новогодняя традиция. Я в интернете читал, там всё написано. Будем петь-плясать, подарками обмениваться, пироги лопать до отвала, а потом спать лицом в салате.

— Смертные такие странные, — кикимора поцокала языком то ли удивлённо, то ли осуждающе. — Зачем в салате спать? Его есть надо!

— Потом съедим, — успокоил Пушок. — Чего добру зря пропадать? Но традиции надо блюсти. Потом наутро ещё принято всем рассказывать, кто что делал накануне.

— Нешто они сами не помнят? — ахнула Фёкла и покраснела. Она из домових была самая юная, оттого и стеснялась всего подряд. Особенно — своего писклявого голоска и тонких льняных косичек, торчащих в разные стороны.

— У людей память плохая, — с важным видом пояснил ей Пушок. — Поэтому они всё записывают в свои смартфоны. У Таи есть один. Так что будем записывать!

— А на балалайке можно играть на энтом вашем корапативе? — задумчиво пробасил Никифор.

— Нужно! Будешь у нас приглашённой звездой!

Они ещё долго обсуждали, что будут делать на «корапативе». Сеньку назначили барменом (всё равно из-под полы наливать будет, а так хоть сразу всем), Марьянку — ведущей. Пушка назвали массовиком-затейником, но тот с обидой в голосе заявил:

— Эх, темнота! Вообще-то, я ивент-менеджер!

Все разом притихли, осознавая незнакомое и такое величественное слово. Как вдруг в тишине раздался скрипучий голос Жорки:

— А это едят?

Тайка тихонько прыснула в кулак, но смеяться в голос не стала, чтобы не подрывать авторитет Пушка. Сам умничает — сам пусть и объясняет.

У неё в голове уже крутились идеи, какие цвета Венику пойдут да какой узор выбрать — чтобы вязать было несложно. Приятные мысли, предпраздничные хлопоты. Всё-таки молодец Пушок, что такое дело затеял!

А вы замечали, что декабрь всегда пролетает незаметно? Вроде только начался, а — оп — уже двадцатые числа и праздник на носу. А перед праздниками, как водится, куча дел…

Но уж к Тайному Санте Тайка всё-таки подготовилась заранее. Свитерок для Вениамина удался на славу — она сама не ожидала, что так здорово получится. И тепло, и нарядно. Перед походом к Марьянке Тайка упаковала его в подарочную бумагу. А ещё взяла кастрюльку с салатом и коробку шоколадных пирожных.

Когда они с Пушком и Никифором — все румяные с мороза — ввалились в заброшенный дом, там от гостей уже яблоку было негде упасть. И все такие счастливые, с горящими глазами. А под ёлкой — куча подарков!

— Наконец-то! Только вас все и ждали! Опять какаву пили, что ли? — Не дожидаясь ответа, Марьяна хлопнула в ладоши, и раздача праздничных «слонов» началась.

Веник пришёл в восторг и сразу же надел свой подарок. Тайка не ошиблась: бордовый и серый были ему к лицу. Ну, то есть к морде.

Для Пушка кто-то сшил одеялко из заплат: рыжих, коричневых и жёлтых — под цвет его шёрстки. Никифору досталась резная кружка для кваса. Ночка крутилась у зеркала, рассматривая новенький кулон с её именем. Жорка ел пахучие фрикадельки, увлечённо шурша фольгой…

Тайка добралась до ёлки чуть ли не последней, с замиранием сердца распаковала свою коробочку, и… ничего, представляете? Пусто. Никакого подарка. Ну что за глупые шутки?!

Наверное, она всхлипнула слишком громко, потому что Пушок тут же подлетел.

— Что случилось?

— Ничего. — Тайка сглотнула комок в горле. — Мне подарили пустую коробку.

— Не может быть! — ахнул коловерша. — Наверное, твой подарок украли!

— Зачем бы? Тем более тут все свои…

— Спокойно! Детектив Пушок тебе поможет! Тем более у меня есть главный подозреваемый.

— Кто?

— Жорка! Он вечно жрёт что-нибудь не то. Пойдём, допросим его.

— Да не копался я под ёлкой! — скрипуче возмутился Жорка в ответ на Пушковы обвинения. — И подарков не ел. Ну, окромя своего собственного.

Но главный детектив Дивнозёрья был непреклонен:

— Чем докажешь?

— А ты понюхай, — Жорка подставил лоснящуюся морду. — Чуешь? Фрикадельками пахнет. А чужими подарками не пахнет.

— Но мы ведь не знаем, что было там внутри. Может быть, тоже фрикадельки?

— Тогда бы и коробка ими пахла, а не картонкой.

— Он прав. Да и зачем кому-то дарить мне фрикадельки? — покачала головой Тайка. — Я и сама их приготовить могу.

— А я знаю, кто виноват! — вдруг выпалил Жорка. — Это Сенька! Ему поручили подарки разложить. Нашли кому! Все ж знают, что он не-благо-надёжный.

— Сам такой! — домовой Арсений выбрался из-под ёлки. С его плеча игриво свисала ленточка серпантина, на голове красовалась новая валяная шапка, почему-то надетая цветочком назад. — Мне чужого не надоть! Своего добра хватает.

— Не верю, — Пушок погрозил ему когтем. — Не ты ли у нас однажды ложечки спёр? Было ведь дело, а?! А ну, покажь, что у тебя в карманах!

— Не покажу! — Сенька выпятил нижнюю губу. — Но не потому, что скрал, а потому, что поклёп твой зело обидный.

— Ага-а! Тая, вяжи преступника. Сейчас мы из него твой подарок вытрясать будем.

— Печным застенком клянусь, не брал! — Сенька ударил себя кулаком в грудь (говорят, для домовых нет клятвы серьёзней). — Ложечки — то дело прошлое. Тогда да, был виноват. Извинился. Исправился. А кто старое помянет, тому глаз вон!

— Тая, он нам ещё и угрожает! — Пушок всплеснул крыльями.

Тут уже и музыка стихла, остальные гости перестали веселиться, прислушались. В толпе послышались шепотки:

— Ох, всыпать бы энтому Сеньке.

— Да-да. Шоб знал!

— И как только рука поднялась нашу ведьмушку обокрасть?

— Что деется-то, люди-нелюди добрые! В родном доме оболгать норовят! — На глазах у Сеньки выступили злые слёзы. Смахнув их, он засучил рукава. — Щас я вам сам всыплю по первое! И по второе! И компот!

Дело наверняка дошло бы до драки, если бы Тайка не прикрикнула:

— Тихо все! Не трожьте Сеньку. О презумпции невиновности не слышали?

— Чаво-о? — отозвался нестройный хор голосов.

Не слышали, конечно. Откуда бы?