В этот гроб я таскался все детские и подростковые годы.

Разве ж забудешь золотистый, в нарядную оборочку, плюшевый занавес, откидные вытертые стулья, пожилой морщинистый экран.

Входили, садились. Медленно гас свет. Сначала – киножурнал “Новости дня”. Или “Иностранная кинохроника” (очередной съезд Польской объединенной рабочей партии, новый металлургический завод в Индии, землетрясение в Иране, разгон мирной демонстрации в Южной Корее, реваншизм поднимает голову в Бонне). Иногда – “Фитиль”. После киножурнала свет вновь зажигался, и в зал входили опоздавшие. Свет опять гас, начиналось кино. Не всегда, правда, с первого раза. То пропадал куда-то звук, и тогда из зала кричали: “Эй! Звук!” Или вдруг изображение становилось таким, как будто я забыл надеть очки минус четыре с половиной. И тогда дружный хор кричал: “Резкость!” Резкость худо-бедно восстанавливалась, и мы смотрели кино.

Какие фильмы мы смотрели? Да все подряд – выбор был невелик. Историко-революционные, военно-патриотические, аграрно-промышленные, любовно-производственные, искрометные комедии, зубастую сатиру. Отдельной привлекательностью выделялись из всех прочих кинофильмы, совокупно называемые “Детям до шестнадцати”.

Время от времени судьба преподносила подарки. Я до сих пор считаю себя навсегда осчастливленным тем, что нам, тринадцатилетним, показали “Великолепную семерку”. О, это был праздник, длившийся чуть не полгода.

Тогда вообще все жили каким-нибудь очередным фильмом. Все пели песенки из индийского “Бродяги” или аргентинского “Возраста любви” с красоткой Лолитой Торрес, все перебрасывались шуточками из “Верных друзей” и “Карнавальной ночи”. Все обнаруживали друг в друге сходство то с Раджем Капуром, то с Олегом Стриженовым, то с Любовью Орловой, то с Диной Дурбин, то с Юлом Бриннером.

Киноартисты были существами практически инопланетными. Случайная встреча артиста на улице воспринималась как событие не вполне реальное, потому что им, артистам, полагалось существовать только на киноэкране или на фотооткрытках, продаваемых в киосках “Союзпечати”.

Мой старший товарищ, выросший в Ленинграде, рассказывал, что в той коммуналке, где он жил в детстве до войны, жил также и артист Бабочкин. Все его сверстники, да и он сам, по сто пятнадцать раз бегали на “Чапаева” в тайной надежде на то, что Чапаев в этот раз все же выплывет и спасется, а он ежедневно видел “Василь Иваныча” в полосатой пижаме и с чайником руке. Он даже не рассказывал об этом в своем классе, уверенный в том, что ему все равно никто не поверит.

Кино было демократической альтернативой театру. В театр надо было доставать билеты. Билеты стоили недешево, не то что в кино. В театр наряжались, театр начинался с вешалки, там надо было раздеваться и оставлять в гардеробе галоши. Кино не обязывало ни к чему. Туда приходили кто в чем. Там не снимали пальто. А вот если кто не снимал шапку, то тот уже был невежа.

Кинотеатры были похуже и получше. Те, что похуже, жались к окраинам и назывались “Спутниками”, “Орбитами”, “Планетами” и “Орленками”. Это в романтические 60-е. В 70-е стали возникать “Ташкенты”, “Уралы” и прочие “Улан-Баторы”. Которые получше находились в центре города и назывались респектабельно и аполитично – “Форум”, “Колизей”, “Художественный”, “Уран”. В тех, что получше, был буфет с пивом и бутербродами.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.