Да, она часто снилась мне. Может быть, потому, что я стал свидетелем ее кончины. А может быть, по каким-нибудь иным причинам.

Но снилась и снится мне не только она, мне снятся время от времени туманные, смазанные, полустертые картинки из детства.

В последнее время некоторые из них внезапно становятся стихами. Стихи эти не сочиняются, а как бы возникают в сознании сразу же, в готовом практически виде.

Я их не сочиняю, а всего лишь записываю для памяти. Вот, например, одно из них, и там тоже присутствует бабушка:

Идиш был бабушкиным родным языком. Она всегда переходила на этот язык, когда волновалась или сердилась. Меня она ругала исключительно на идиш.

По-русски она разговаривала с акцентом. Но вот что интересно. В ее письмах, которые она писала своим многочисленным родственникам, никогда не было ни единой грамматической ошибки.

У нее был приятель (мои родители шутливо называли его “женихом”), старик из соседнего дома. Бабушка, собираясь его навестить, иногда брала и меня с собой.

У него была длинная седая борода, которой он иногда давал мне поиграть. Игра была такая. Я запускал руку в недра его бороды, и рука, мелко перебирая пальцами, медленно двигалась в сторону его рта. В какой-то момент из его рта раздавалось свирепое “ам!”, и я с хохотом отдергивал руку. Мне очень нравилась эта игра.

Они разговаривали между собой на идиш. Мне было скучно, но я ловил в этом невнятном речевом потоке знакомые слова, по ним с легкостью реконструируя все остальное.

Этот “жених” вообще вызывал мое любопытство.

И не только тем, что никогда не снимал шляпы – ни на улице, ни дома. “Что он там прячет?” – гадал я, но спросить не решался.

Но и тем он интриговал меня, что при помощи двух палочек с привинченными к ним металлическими крючками он довольно ловко, не прерывая беседы, плел из веревочек сетки-авоськи. Позже я узнал, что таков был его небольшой заработок. “Клейнер гешефт”, – говорил он, комически разводя руками. И я все понимал, хотя не понимал отдельных слов.

“Жених” был вдовец, поэтому сам себе готовил еду. Бабушка консультировала его по некоторым кулинарным вопросам.

“Немен клейне штыкеле цыбульке…” – говорила она, и я почему-то навсегда запомнил эту не слишком необходимую мне речевую конструкцию.

У бабушки была тяжелая судьба. Как, впрочем, и почти у всех людей ее поколения.

Сначала – бесконечная череда погромов. Потом ранняя смерть мужа, маминого отца.

Про него я знаю только, что он был мельник и что он владел небольшой мельницей. Когда случилась революция, моего деда не подвела интуиция, и он официально отказался от собственности, став на собственной мельнице всего лишь служащим, хотя и главным. Это спасло его и, соответственно, пятерых его детей от статуса и участи “лишенцев”. Лишь благодаря этому четверо детей из пяти получили потом высшее образование. Он был, рассказывала мама, очень физически сильным и здоровым человеком, и умер он в пятьдесят с чем-то лет от, как тогда говорили, удара. “Пришел домой с работы, – рассказывала мама, – и, не дойдя до стола, где уже стоял готовый обед, упал и сразу умер”.

В начале 30-х годов бабушка с детьми, включая мою мать, в те годы школьницу, жила в Харькове. Их там настиг тот самый знаменитый украинский голодомор. В городе было чуть легче, чем в селе, но тоже – вполне ничего себе.

Как-то все же все они выжили.

Потом – война. Сыновья ушли на фронт, а она успела уехать из города и попала в эвакуацию вместе со старшей дочерью, маминой сестрой Фирой. Фира погибла под трамваем через несколько дней после того, как получила “похоронку” на своего мужа. У Фиры оставался маленький сын, которого, конечно же, взяла к себе бабушка.

В Киеве, когда началась война, остались две бабушкины двоюродные сестры, которых она очень любила. Они не захотели уезжать. Они сказали: “Кому мы нужны такие старые? А тут все же добро. Посуда, одеяла, пианино, настенные часы…” Они, разумеется, погибли в Бабьем Яру.

А уже после войны в Ашхабаде во время страшного землетрясения 1948 года погибли еще две бабушкины двоюродные сестры вместе со своими семьями.

Мы спали с бабушкой в одной комнате. Когда она внезапно среди ночи резко и громко вскрикивала во сне, я не пугался, я привык.

22

Я очень боялся умереть во сне

Был такой период. Довольно долгий.

Я даже помню, с чего это началось.

Сидела у мамы соседка Раиса Савельевна и говорила: “Представляете себе – Матвей Маркович, муж Ольги Львовны, лег спать, заснул и уже не проснулся. Ужас какой!”

С этого момента страх заснуть и не проснуться на долгое время стал самым главным страхом, заслонившим все прочие, включая дикий страх забыть текст торжественной клятвы, которую надо было произнести наизусть при церемонии приема в  юные пионеры.

23

Игорь Дудкин был похож на грузина

Дудкиных была целая семья. Дядя Женя, тетя Зоя, ее мать Марья Корниловна.

Иногда тетя Зоя дралась со своей матерью, и это было хорошо слышно в нашей комнате. Из-за стены раздавался какой-то грохот, напоминавший падение картофельных мешков из кузова грузовика.

“Зоя с Марьей Корниловной дерутся”, – говорили взрослые. Но говорили не как о чем-то чрезвычайном, а как о досадной рутине.

Был также и их сын Игорь, ровесник и приятель моего старшего брата.

Игорь был высокий, слегка полноватый брюнет с довольно холеным лицом и, главное, с тонкими усиками, благодаря которым многие принимали его за кавказца. Тогда всех кавказцев без разбора называли почему-то “грузинами”.

Однажды Игорь крепко навалял хулиганистому Борьке Тоболкину из соседнего дома.

Тоболкин потом ходил и грозился: “Я этому грузинчику еще покажу. Он у меня…”

Потом куда-то уехали Дудкины. Потом Тоболкин попал в колонию. Потом он оттуда вернулся. Но это уже совсем не интересно.

24

Сергей Александрович шутил с папой

Сергей Александрович Фомин, военный летчик в отставке, вообще любил пошутить. Но особенно он любил разыгрывать и подначивать моего доверчивого отца.

25

У Сорокиных были сливы, но был и Джек