6

Боря Никитин разбил голову камнем

Ну, та же, в общем, история.

Боря Никитин – второй мой дружок. Не такой прославленный мною на весь белый свет, как Смирнов, но тоже не из последних.

7

Пошел дождь

Это так же, как с “Дул ветер”.

8

Брат дразнил брата

Мой брат был на девять лет старше меня. Поэтому я помню его всегда взрослым, то есть с пятнадцати примерно лет.

Он, конечно, меня любил. Но, как говорится, странною любовью, свойственной подросткам по отношению к такой мелюзге, как я.

Любил, защищал, но и ужасно издевался. И очень дразнил, доводя до слез.

Однажды, например, задумчиво осмотрев мои оттопыренные уши, он сказал: “Твои уши так торчат и повернуты под таким углом, что, если ветер подует в определенном направлении, ты можешь случайно взлететь и висеть в воздухе, как воздушный змей”.

Уж не знаю почему, но эта невинная, в общем, шутка меня страшно обидела, и я в слезах побежал жаловаться маме. А когда она вместо того, чтобы рассердиться, обидно рассмеялась, я уже окончательно оскорбился.

Было много и другого. Например, однажды он вместе с соседом-сверстником Юркой Винниковым попытались застегнуть на моей тонкой шее отцовские трофейные часы Longines.

У них это, слава богу, не получилось, но мне довольно ярко запомнилось, да и как было такому не запомниться.

А еще однажды они же, войдя в раж, поспорили между собой, помещусь ли я в нашей печной духовке. И начали, конечно, тут же это и проверять.

Проверить им это до какого-нибудь положительного или отрицательного результата не удалось, потому что я все же вырвался и с дикими криками забился под круглый стол, накрытый бордового цвета бархатной скатертью с бахромой. Там-то я, в отличие от них, вполне помещался.

Кстати, эта скатерть с этой бахромой мне до сих пор регулярно снится.

9

Молоко убежало

Это было кошмаром и наваждением. “Сиди тут и следи, чтобы не убежало”. Сидеть на одном месте сколько-нибудь долго я и сейчас не очень-то умею, а в детстве и подавно.

Поэтому молоко, конечно же, все равно убегало, заливая конфорку керосинки и клеенку под ней неприятной, пахучей и трудно отмываемой субстанцией.

10

Первым словом было слово “колено”

Да, это именно так. Посреди младенческого полу-утробного существования, когда не было еще ничего – ни времени, ни пространства, ни фигур, ни предметов, ни картинок, ни слов человеческой речи, а были только мелькавшие вокруг разноцветные тени и теплые, хотя и лишенные даже намека на семантику, на морфологию и синтаксис звуки человеческих голосов, я вдруг вычленил из этого пчелиного гула отчетливо прозвучавшее слово “колено”.

Кто произнес это слово? Что имелось в виду? Значило ли это слово, что кто-то ушиб колено? Может быть. А может быть, и нет. Вряд ли имелось в виду какое-нибудь из колен Израилевых в моей насквозь атеистической семье.

Так или иначе, но слово “колено” запомнилось мне как первое слово, воспринятое мною как отдельное, как слово, вырвавшееся из первозданного языкового хаоса.

11

Юра Степанов смастерил шалаш

Сосед-сверстник Юра Степанов был малозаметным мальчиком. Ростом он был еще меньше меня, что, конечно, слегка примиряло меня с действительностью.

Его было принято всячески третировать и обижать. И, должен сознаться, я тоже принимал в этом некоторое постыдное участие.

Но одно свойство выделяло его из нас всех в лучшую сторону. Он умел что-то делать руками. Например, однажды из трех выброшенных кем-то трехколесных велосипедов он соорудил вполне дееспособный самокат, на котором со страшным грохотом носился по двору.

А еще как-то в заросшем лопухами и крапивой углу нашего общего двора он из веток, из каких-то дощечек, из посылочных фанерных ящиков и неизвестно откуда взявшихся мешков из рогожи смастерил настоящий шалаш, в котором могли легко разместиться человек пять.

12

Юлия Михайловна была строгая

Она была завучем в моей школе. Действительно, ужасно строгая. У меня сводило внизу живота, когда она приближалась.

Она преподавала физику. К счастью, недолго. Вскорости ее сменила другая физичка – Эльвира Васильевна. Та почему-то относилась ко мне очень хорошо, позволяя мне читать книжки на своих уроках. И я всегда имел у нее твердую тройку.

За то, что на уроке я, когда не читал, все время вертелся, называла меня “вечным двигателем”. А географичка Ирина Абрамовна за то же самое называла меня “круговоротом воды в природе”.

А Юлия Михайловна – да, была не просто строгая, но, в общем-то, даже свирепая. Однажды она в пылу особого раздражения дернула меня за ухо так, что пошла кровь.

Сама она ужасно испугалась, я это видел. Но я – молодец – никому об этом не сказал. Ни маме, никому. Вот только теперь…

13

Вова Авдеев дрался

Да, был такой. В моем классе. Белобрысый и курносый. Постоянно лез в драку по любому поводу. Очень часто получал как следует, но все равно лез. Бывают такие люди…

14

Таня Чирикова – дура

На самом деле она не казалась мне дурой, эта Таня Чирикова. Она была старше меня года на три, то есть казалась совсем взрослой. Она была длинноногая и складная. Я помню, как в школьном дворе она в спортивных трусах прыгала в длину. Очень хорошо и привлекательно это получалось у нее. Она меня, разумеется, волновала, но кто она и кто я – так, мелочь пузатая.

Про то, что она якобы “дура”, я написал однажды на заборе. От бессильной досады и тоски, скорее всего. А также – из неудовлетворенного любопытства, которое, по-видимому, было ревностью, но я тогда не знал таких слов, а следовательно – и чувств.

Дело в том, что Павлик Аронов, который был старше меня на целый год, рассказывал, как эта Таня приводила его в сарай, где раздевала его и раздевалась сама, и они, весело смеясь, рассматривали друг друга и прикасались к разным местам.

Потом она уехала куда-то. А Павлик, между прочим, стал потом милиционером. Впрочем, об этом я знаю от других, потому что в это время мы уже не общались.

15

Жених Гали Фоминой – однорукий

Эта свадьба случилась в декабре 52-го года. Почему-то я это запомнил.

Это было время апофеоза печально известной борьбы с космополитизмом. Я об этой “борьбе” ничего, разумеется, не знал в те годы, а невнятные, полушепотом, обрывки разговоров взрослых в спальне как-то не очень пробуждали мое любопытство, занятое тогда совсем другим – например, отцовским трофейным финским ножом и офицерским полевым биноклем, бдительно запертыми в ящике письменного стола.

А свадьбу я запомнил хорошо. Помню если не все, то почти все.

Помню, что замуж выходила соседка Галя Фомина, студентка педагогического института, та самая, что учила меня буквам посредством бублика. “Вот целый бублик, – говорила она. – Это буква «о». А это, – и она ломала бублик пополам, – буква «с»”.

Я помню все эти приготовления. Я помню, что творилось на кухне. Я помню, как наряжались Галя и ее родители. Помню, что ее отец, летчик в отставке, Сергей Александрович надел на себя все боевые ордена и ходил по коридору, слегка ими позвякивая…

И я помню общее волнение, постепенно перешедшее в панику, потому что жених не просто опаздывал, а как-то очень прямо сильно опаздывал.

“Он передумал! Он решил меня бросить!” – плакала бедная Галя. “Да не выдумывай, пожалуйста! – успокаивали ее и родители, и все соседки. – Не такой Леня человек, чтобы…”