— Вкусно, — шепчу я.

— Я знаю, — он улыбается. — Я сам выбирал ингридиенты.

Мы едим молча. Кормим по очереди друг друга с ложечки, наслаждаемся, как тает во рту торт, как уходит напряжение, и в какой-то момент я понимаю, что улыбаюсь. Впервые за этот долгий, безумный, выматывающий день.

— Муж, — говорю я, прожевав очередной кусочек. — Скажи хоть, кто такая эта твоя Кристи?

Он вздыхает, откладывает ложку и глядит на меня долгим, серьезным взглядом.

— Никто. Помощница в осуществлении сюрприза.

Опять сюрприз. Начинаю злиться.

— Самойлов!

— Закрой глаза и считай до ста.

— Ты серьезно?

— Еще как.

Закрываю глаза и начинаю считать:

— Один, два, три…

Где-то на восьмидесяти девяти он приходит.

— Пойдем. Я обещал тебе сюрприз, и ты его получишь.

— Наконец-то.

Я вкладываю свою ладонь в его, и муж ведет меня в ванную комнату, где я замираю на пороге.

Десятки свечей горят на бортике ванны, на полочках, на подоконнике. Мягкий, теплый свет мерцает, отражается в кафеле, создает уютный, почти сказочный полумрак. Вода уже набрана, пенится белыми холмами, пахнет лавандой и чем-то сладким. Рядом — корзина с лепестками роз и моими любимыми ягодами.

— Ты... — выдыхаю я, — ты сделал все это сам?

— Мне помогали, — признается он. — Но идея моя. Раздевайся.

— Что?

— Раздевайся, — повторяет он спокойно. — И залезай в воду. Я сейчас приду.

Он выходит, оставляя меня одну. Я стою посреди этой свечной феерии и чувствую, как сердце колотится где-то в горле.

Раздеваюсь. Медленно, будто впервые. Снимаю платье, туфли, белье и залезаю в воду. Немного горячо, но пена нежно обволакивает и расслабляет. Закрываю глаза и откидываюсь на специальный подголовник.

Дверь открывается. Георгий входит — без рубашки, в одних боксерах. В руках у него полотенце и баночка с маслом.

— Ты чего? — шепчу я.

— Буду делать тебе массаж, — он садится на край ванны, берет мою ногу, наливает на ладонь масло и нежно проходится по ступне. — Я учился у профессионала. Целую неделю брал уроки у Кристи.

— Что? Ты серьезно? — выдыхаю я, когда его пальцы начинают массировать мою ступню мягко, уверенно и профессионально.

— Я хочу, чтобы ты расслабилась, — он переходит к икре и медленно поднимается к бедру. — Чтобы забыла о всех проблемах. О детях, о работе, о ревности. Хотя бы на один вечер.

— Георгий...

— Тсс. Никаких разговоров о работе. Никаких диагнозов. Только ты, я и этот вечер.

Я закрываю глаза. Его руки скользят по моим плечам, по шее, по спине. Я чувствую, как напряжение уходит, как мышцы расслабляются, как тело начинает жить своей нереально приятной жизнью. Его пальцы находят нужные точки, давят, растирают, гладят.

— Откуда ты узнал, что мне нужно расслабиться? — шепчу я.

— Проанализировал твое состояние и наши отношения в целом, — отвечает он. — Ты устала. Мы начали отдаляться друг от друга. Сегодняшний случай это подтвердил.

Открываю глаза, смотрю на него с обожанием.

— Ты лучший.

Он наклоняется и легко целует меня в губы.

— Это вдохновляет.

Массаж перетекает во что-то большее. Его руки уже не просто массируют — они ласкают. Скользят по мокрой коже, задерживаются на груди, на животе, спускаются ниже. Я чувствую, как внутри разгорается огонь. Как тело откликается на каждое прикосновение. После этого быстрое удовлетворение под одеялом совсем не катит.

Ведь так?!

— Георгий, — шепчу я, — а дети?

— Дети с самой профессиональной няней на свете, — он улыбается. — У них все хорошо.

— Ты уверен?

— Я позвоню через час-другой, — обещает он. — А сейчас... ты только моя.

Он помогает мне выйти из ванны, укутывает в мягкое махровое полотенце, ведет в спальню. Там тоже горят свечи. На кровати — лепестки роз. На тумбочке — бутылка шампанского, бокалы и фрукты.

— Ты продумал все до мелочей, — выдыхаю я.

— Я хотел, чтобы этот вечер стал для тебя особенным, — он садится на край кровати, притягивает меня к себе. — Чтобы ты знала: ты для меня — все. Несмотря на усталость, несмотря на недосып, несмотря на то, что мы сейчас редко бываем вдвоем. Ты — моя жизнь, Люба. Моя семья. Мой дом.

Я молчу. Слова застревают в горле. Потому что все, что я могу сказать сейчас — это «я тебя люблю», но это будет слишком громко и слишком тихо одновременно.

Он целует меня. Нежно, медленно, смакуя каждое мгновение. Я отвечаю, вплетаю пальцы в его волосы, прижимаюсь всем телом.

Мы любим друг друга долго, самозабвенно, как в начале нашего знакомства. Забыв про детей, про работу, про ревность.

Только мы. Только этот вечер. Только наша любовь.

А потом лежим в тишине, переплетенные, уставшие, счастливые.

— Знаешь, — говорю я, уткнувшись носом ему в плечо, — я, кажется, поняла, что такое счастье.

— Что же?

— Это когда после всего... после скандалов, подозрений, глупостей... ты можешь лежать рядом с человеком и знать, что он твой, что он любит тебя.

— Всегда твой, — шепчет он. — Всегда люблю.

Поздно ночью, когда Георгий засыпает, я беру телефон. На экране — десяток пропущенных от Ленки и куча сообщений.

«Люба, ты где?» «Люба, ответь!» «Люба, я волнуюсь!» «Люба, ну пожалуйста!»

Я открываю чат и пишу одно-единственное сообщение:

«Спасибо за первоапрельскую шутку. Она была той необходимой встряской в наших с Самойловым отношениях, но наши пути навсегда расходятся».

Отправляю.

Ленка звонит через секунду. Я сбрасываю. Она снова звонит — я выключаю звук.

Я больше не хочу слушать тех, кто сеет сомнения. Даже если она просто пошутила или хотела сподвигнуть меня на совместный фитнес.

У нас с генералом свой путь, и мы пройдем его сами. Без советчиков, без сплетен, без фитоняшек и «доброжелателей».

Я возвращаюсь в кровать, обнимаю мужа, закрываю глаза и чувствую, как по щеке скатывается слеза счастья.

Я — заведующая терапевтическим отделением, но оказалась профнепригодна, а вылечил недуг под названием «недоверие», постигший нашу семью, мой генерал.

А способ выздоровления оказался прост: любовь, терпение и немного первоапрельского безумия.

Неделю спустя.

Утро начинается как обычно: старший орет на всю квартиру, потому что не может найти второго носка, младшая плачет в кроватке, требуя немедленной выдачи груди, а я лежу в кровати и чувствую, как где-то в глубине души закипает привычное раздражение.

Но сегодня что-то не так.

Я понимаю это не сразу.

Сначала просто чувствую, что в квартире пахнет свежим кофе и горелым омлетом.

Первая мысль — горим!

Вторая: неужели муж решил покормить нас?

Потом вижу, что дети почти одеты. Оба. Старший — в свои любимые джинсы с заплаткой на коленке, младшая — в розовый комбинезон, который я купила еще до ее рождения и в который все никак ее не одену, потому что он «парадный», а парадов в нашей жизни не случалось уже лет сто.

— Георгий, — зову я мужа, не понимая, что происходит.

Он входит в спальню в парадной форме, но без фуражки. В руках — поднос. На подносе — завтрак. Омлет, тосты, джем, свежевыжатый сок.

— Завтрак в постель для любимой жены, — говорит провокатор и улыбается той своей генеральской улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашиваются колени. — Исполняю наказание.

— Какое наказание? — я смотрю на него, не понимая.

— Ты не читала? — он кивает на бумажку, которая лежит возле моей подушки.

В недоумении беру лист. Он с шапкой бланка Министерства юстиции, и текст отпечатан официальным шрифтом.

«Ходатайство о помиловании».

Замираю.

«Прошу помиловать мою жену Любовь Михайловну Самойлову за ее ревность, необоснованные подозрения и побег из дома.

В качестве наказания предлагаю: — неделю завтраков в постель; — совместный просмотр ее любимых сериалов каждый вечер; — ежедневные объятия не менее 10 минут (с возможностью пролонгации).