Он бы сломался.

Я наклоняюсь и целую его в губы. Кусаю нижнюю губу, чувствую мягкую нежную плоть между зубами. Слышу его удивлённый, замедленный вскрик.

Смотрю, как он вытирает рот, когда я отстраняюсь. Ни руки не поднял, ни слова не сказал. Просто сидит. Молчит.

Точно так же, как я сижу с Рэем. Точно так же, как я, когда Рэй тянется ко мне.

— Приходи завтра, — говорю я и ухожу. Даже не останавливаюсь, чтобы посмотреть на Аннабель. Просто иду к автобусу, чувствуя во рту вкус его поврежденной губы.

Теперь я понимаю, почему Рэю всё равно на еду, почему он ест одно и то же изо дня в день, почему всё, что заставляет меня изнывать от желания, для него ровным счетом ничего не значит.  С головы до пят меня переполняет воспоминание о том, как он сидел там и смотрел на меня.

Эти широко раскрытые, затуманенные глаза, и то, что пряталось за ними. Страх.

39

Когда я прихожу домой, то Рэй всё понимает. Конечно же. Он чувствует, что я следовала его плану и наблюдает за мной с широкой ухмылкой на лице.

— Ты сделала это, Алиса, — говорит он. — Ты узнала, когда она вернётся и выяснилось, что это произойдет завтра.

В его голосе нет ни тени сомнения — это факт. Рэй владеет целым миром и всё происходит так, как он того хочет. Я киваю: да.

— Иди сюда.

Он говорит:

— Ты моя красивая девочка. Ты навсегда останешься моей девочкой. Моя девочка. Моя Алиса.

Он сильно щиплет меня слева за плоскую грудь, потом хватает за правый сосок и рывком притягивает к себе. Лицо его меняется, ухмылка превращается в полноценную улыбку — видно десны и ряды зубов. Готовых терзать.

— Ты знаешь который сейчас час? — говорит он. — Ты знаешь, как долго я здесь сижу и дожидаюсь тебя?

Я смотрю на цифровое табло кабельного. 17:02, красные цифры. 17:02. А я должна была вернуться домой раньше. Я всегда должна быть дома, когда Рэй приходит с работы, всегда должна ждать его, и он говорит:

— Ты думаешь, ты можешь делать это без меня? Думаешь, можешь устроить себе какое-то… — пауза, — плюёт мне горячим в лицо  — развлечение? Думаешь, какой-то чужой мальчик — это здорово?

Он трясёт меня, голова и шея резко дёргаются туда-сюда.

— Хорошенько повеселилась с ним, а?

— Нет, Рэй, нет, клянусь, я просто…

— Ты просто что? — Он смотрит мне в лицо, большим пальцем проводит по губам, сильно надавливая.

— С ним проблем не будет. Я уговорила его прийти завтра и он придёт. И Аннабель будет с ним, он сказал, что она уже полностью поправилась. Она будет ждать, она такая красивая… тебе она понравится, Рэй. Ты её полюбишь. Я буду держать её, крепко схвачу за руки, пока ты будешь показывать ей, как надо себя вести.

— И это всё? — Пальцы в моих волосах, рвут, толкают меня на пол. — Это всё? Он — пустое место. Я знаю, что ты это понимаешь.

Зубы щёлкают возле моей шеи. Шёпот:

— Я знаю. Я всё известно.

Теперь всё как обычно.

Он говорит:

— Ты нуждаешься во мне. Ты любишь меня. Скажи это. Скажи. Скажи.

Я говорю. Я уже говорила это прежде и повторю сейчас. Говорю, пока во рту не пересыхает. Слова — просто буквы, А-Л-И-С-А, и я знаю, какие именно он хочет услышать.

Потом Рэй сажает меня к себе на колени и поит меня водой, маленькими глотками, а ещё предлагает крекеры и крошечный кусочек сыра — сегодня особый ужин. Сыр этот из его собственного сэндвича, который он купил, из большой булки с мясом, вываливающимся по бокам.

— Это моё, — говорит он, — но я поделюсь с тобой.

Нежно целует следы от ушибов на моей коже, а я смотрю в потолок, делаю все возможное, чтобы инстинктивно не отшатнуться от него.

— Целую, чтобы быстрее заживало, видишь? Будешь у меня совсем здоровенькой. Тебе уже лучше?

Я киваю. Смотрю в потолок и думаю, что скоро здесь окажется Аннабель. Я больше не буду одна.

40

Давным-давно жила-была одна маленькая девочка. Каждый вечер она подолгу стояла под душем, нежилась в воде, которая стекала по её телу и мыла волосы до тех пор, пока они не начинали скрипеть при каждом прикосновении. Родители вздыхали:

— Ну зачем ты так тщательно намываешься?

Кажется, тогда она всё знала наперед. Будто эта вода была благодатью и девочка чувствовала, что вскоре не сможет до неё добраться. Скоро ничто не сможет спасти её. Ничто не сможет вновь сделать её целой.

41

Наутро Рэй полностью собран. Он будит меня рано, ещё до восхода солнца, берёт за руку — пальцы полностью обхватывают запястье, легко перекрывая кости — и ведёт в душ.

— Сегодня тот самый день, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты привела себя в порядок ради нашей малышки.

Он не разрешает мне брить волосы на ногах или под мышками — другая Алиса, кажется, пыталась проделать такой трюк. Однажды Рэй во сне говорил о красной воде и порезанных запястьях Алисы, а потом проснулся в ярости и набросился на меня.

Иногда я думаю: если бы я встретила ту, другую Алису, я бы сама держала её голову под водой.

Он даёт мне крем, и я смотрю на яркую этикетку, пока размазываю его по телу. Странный, резкий запах — цветочный аромат и что-то такое, от чего щиплет в носу. Он бы хотел, чтобы я сделала восковую эпиляцию всего тела, но это дорого, а Рэй любит экономить. К тому же мои обоженные ноги и подмышки, даже став гладкими, никогда не сравнятся с нежностью ободранной кожи между ног — вот чем ему по-настоящему хочется наслаждаться.

Ему не нравится видеть меня с этим кремом, не нравится запах и напоминание о том, что моя розовая ночная рубашка когда-то волочилась по полу, оставляя за собой след. Теперь её подол едва доходит мне до колен, а кружевная отделка у ворота уже стёрлась от постоянных стирок и от рук Рэя, которые то и дело к ней прикасаются.

Прикасаются ко мне.

Пока я жду, когда с меня сойдёт ещё некоторая часть меня, он собирает вещи. Когда я заканчиваю, то принимаю душ, чтобы избавиться от запаха и беру шампунь — после того, как он стучит в дверь и кричит: «И волосы тоже помой!»

Когда я выхожу, он проверяет, достаточно ли чистые волосы, а потом заставляет меня сесть и расчёсывать их, пока сам бреется. Он говорит про деньги, которые уже достал и упаковал, про карты, которые купил, про места, куда мы можем поехать. Невада. Нью-Мексико. Аризона. В более-менее крупный штат, чтобы он смог найти работу.

Куда-нибудь, где нас никто не заметит — ни то, что мы новенькие, когда мы там только появимся, ни нашу неправильность, когда начнем там расхаживать по улицам. Он рассказывает, что сделает с Аннабель и как я буду держать её за руки, а может, даже помогать ему.  При этом он поворачивается и берёт меня за руку, поглаживая по пальцам. На лице у него пена для бритья, небольшой порез на горле.

— Ты будешь пахнуть ею, — говорит он и взгляд у него становится отсутствующим. — Мы все будем.

Я провожу расчёской по волосам. Рэй следит, чтобы я пользовалась кондиционером, чтобы они не спутывались. Говорит, что не хочет причинять мне боль.

Его мать выстригала колтуны из его волос и ножницы оставили крошечные серебристые шрамы на голове. Он показал их мне уже после того, как мы сюда переехали, после того, как он нашёл меня идущей по дороге к шоссе со вскинутым большим пальцем, будто я голосовала.

Через два дня после того, как мы въехали в “Тенистые Сосны”, я подумала: «Я не могу здесь жить. Не могу».

Когда он меня нашёл, то довёз  до самого дома 623 на Дейзи-Лэйн, остановил грузовик — «новенький, я купил его специально для тебя, — сказал он, — ты должна была дождаться сюрприза, а вместо этого сбежала. А теперь полезай». Он проехал мимо дома и рассказал, что сделает с людьми внутри.

Потом мы поехали домой. Он свернул на съезд 56 — я запомнила знак, рядом только лес да заброшенная заправка — и вытащил меня из машины. Поволок в лес. Разбил, размазал меня по деревьям, земле, песку.  Насекомые, ветки в лицо, во рту, голова снова и снова бьется о дерево.