После того раза Рэй больше никогда не искал детские площадки. Они ему не нужны, говорил он. Он не такой, как те потные извращенцы, которые снуют поблизости, надеясь мельком увидеть кусочек детской плоти — изгиб локтя, кусочек бедра.

— Больные ублюдки, — говорил он. — Им бы только посмотреть. Они не хотят заботиться о ком-то. Не способны на это. Не знают, что такое настоящая любовь. Он морщился и качал головой.  — Мне их жаль. А тебе?

Горячая ладонь на моей голове — благословение-проклятие. Любовь, говорил Рэй. Моя особая любовь к моей особенной девочке.

Красное лицо, толчки, глаза то закрываются, то резко открываются и смотрят на меня: о, Алиса, о, Алиса, моя девочка.

Я отвожу взгляд от Аннабель, которая раз за разом подбрасывает ноги к небу и смотрю на траву под ногами. Однажды по телевизору в какой-то передаче эксперт-патологоанатом сказал, что трава такая зелёная, благодаря всему, что находится под землёй. Что мёртвое питает живое.

Мне хочется лечь на скамейку, а ещё лучше — прямо на траву, прижаться к чему-то живому и попробовать услышать мёртвых. Но я не могу. Люди будут пялиться, а Рэй не любит, когда на меня смотрят. Он хочет, чтобы я была тихой, его маленькой девочкой-призраком.

Вместо этого я наклоняюсь и трогаю траву. Я не чувствовала траву под пальцами уже много лет. Рэй не любит, когда я пачкаюсь.

Я почти ничего не ощущаю и разочарована из-за этого  — как в тех случаях, когда на ТВ отменяют все мыльные оперы и вместо них какой-то важный человек в галстуке говорит о вещах, которые не имеют для меня никакого значения. Рэй надежно защищает меня от  мира.

— Ты что-то потеряла? — говорит Джейк и приседает рядом, касаясь моих пальцев в траве. Я убираю руку и вытираю её об джинсы. Его руки не горячие, как у Рэя, но длиннее и больше моих. Я знаю, что это значит.

— Ты выглядишь… классно, — говорит Джейк.

Я смотрю на себя — в слишком тесных джинсах и странной облегающей розовой футболке — и думаю на кого я по его мнению похожа.

— Хочешь залезть в мою машину?

Я похожа именно на ту, кем и являюсь. Я живу, чтобы быть той, кого хочет Рэй, той, в ком он нуждается, и это заметно, если присмотреться ко мне внимательнее. Сразу понятно, что меня можно заставить делать всё, что угодно.

Большинство людей отводят взгляд. Они не хотят осознавать, что можно сделать руками, такими же, как у них.

Я встаю и иду за Джейком к его машине. Он предлагает мне таблетки и пожимает плечами, когда я качаю головой. Проглатывает их сам.

— Чёртова школа, — говорит он. — Ненавижу её.

— А твоя сестра ненавидит школу?

— Ей шесть, — отвечает он. — Она ещё думает, что это весело. — Его взгляд говорит, что я сказала нечто глупое, как будто все должны об этом знать.  Я опускаю глаза и жду, когда он расстегнет ремень.

Он делает это, откашливается, постукивает пальцами по ноге.

— А тебе нравится школа?

— Там нормально, — отвечаю я. Вспоминаю парты, сплетни с подружками, очередь за обедом. Тогда я выбрасывала еду, потому что была сыта или она мне просто не нравилась.

Я бы отдала всё, чтобы вернуться и забрать ту еду, дать пощёчину той глупой девочке из «давным-давно» и засунуть ей в горло всё, от чего она отказывалась. Есть и есть, пока не стану толстой, мясистой, с валиками жира, которые защитят меня от чужих глаз. От глаз Рэя.

— Ну… ты хочешь?.. — Он трёт ногу, потом снова пытается взять меня за руку. На этот раз я ему позволяю. Сижу спокойно, пока он водит моей рукой по передней части своих джинс. Он такой неуверенный, такой робкий.

Он кажется совсем юным. Младше, чем я когда-либо была — даже в тот момент, когда только-только обрела вторую жизнь в руках Рэя. И мне ничего не нужно делать или говорить, Рэй ничего не заметит. Просто рука двигается туда-сюда, даже не по коже. Так просто.

Потом он пытается дотронуться до меня — руки на груди, рот тянется к моему. Он не тянет мою грудь вниз, не расплющивает, а мягко обхватывает ладонями. Это не так уж и противно, но мне не нравится, что он целует меня в губы, дышит прямо в рот, шарит языком. Рэй целует мой лоб или колени или внутреннюю сторону бёдер.

Мать заставляла его каждый вечер целовать её на ночь и поэтому он сказал, что пожалеет меня и никогда не будет целовать в губы.

Я отталкиваю его, дважды досчитав до десяти. Он говорит:

— Я неправильно целуюсь, да? Моя последняя девушка сказала, что отстойно.

Я не знаю, что ответить на это, на эту ничем не прикрытую тревогу в его голосе. Его слабость меня нервирует.

Она заставляет меня хотеть причинить ему боль.

— Понимаешь, мой друг Тодд — ты, наверное, его видела, такой высокий парень с потрясающей девушкой, у которой ноги… — Он замолкает. — В общем, он устроил мне встречу с Мэй. Она, конечно, толстая, но трахается со всеми подряд. Мы какое-то время встречались, а потом она это выдала. Тодд говорит, что я не должен ныть как сучка из-за неё, но, знаешь… как будто есть какое-то ебучее руководство по обращению с женщинами?

Он смеётся.

— Руководство для ебли, уловила? Блин, эти таблетки шикарные. Точно не хочешь попробовать?

Я качаю головой и слова для ответа сами собой приходят на ум:

— У меня есть покруче.

— Ну ещё бы, — говорит он. — Ты как… не знаю. Камень. Снаружи ничего не видно, а поднимешь его — увидишь как под ним копошится всякое. Какие таблетки?

— А где твоя сестра заходит в парк?

— Люси? — переспрашивает он. — Не знаю. Наверное, через вход рядом со школой. Почему ты всё время спрашиваешь про неё? Я что, такой скучный?

Рэй произнес бы эти слова низким пугающим голосом, что громче любого крика, а Джейк просто жужжит как назойливая муха.

Бзззз. Бззз. Летом я прислушиваюсь к мухам. Они летают, живут непонятно где — может, прямо в небе? — а осенью пропадают. Хотела бы я стать мухой. Ни о чем не думать. Иметь крылья.

— Ты же меня любишь, правда? — спрашивает он. — Я сделал всё, как советовал Тодд: предложил тебе свои лучшие таблетки, поговорил с тобой, помылся после физры.

Я не разбираюсь, что считается нормальным, а что нет, но думаю, что Джейка к обычным парням не отнести. Он смотрит на меня огромными глазами — находится одновременно близко и далеко. Так отчаянно хочет услышать, что он хороший, особенный, что он…

Он напоминает мне меня. Живой мёртвый мальчик, весь переломанный изнутри.

— Что с тобой случилось? — спрашиваю я. Он медленно моргает, проваливаясь в глубины своей души.

— В смысле?

— Что с тобой произошло?

Он выпрямляется и трогает пряжку ремня. Выпуклости под ней уже нет. Просто жест. Попытка.

Когда мы только переехали в “Тенистые Сосны”, я по ночам поворачивалась к Рэю, думая, что если он увидит, что я сама хочу его пот, руки и боль, то всё закончится быстрее, он отпустит меня раньше, может, хоть немножко смилостивится надо мной.

Милость — моё любимое церковное слово. Состояние. То, о чём можно молиться. То, что может дать Бог. То, что можно получить. Совершенство недостижимо. А милость — до неё можно дотянуться.

— Ничего, — говорит он. — Ну, родители. Разочаровались, знаешь, потому что я глупый и ни в чём не хорош. Я совсем как мой настоящий отец, который взял и сбежал.

— Но твоя сестра идеальная.

— У тебя такое выражение лица… — говорит он, моргая, будто засыпает и силится взбодриться. — У тебя такое странное лицо, когда ты говоришь о ней. Как будто ты хочешь её съесть. Проглотить целиком. — Он качает головой и закрывает глаза.

Он что, заснёт? Если заснёт, я смогу… смогу ли я уйти сейчас?

Я жду на протяжении одного вдоха, двух, двадцати. Потом шепчу его имя:

— Джейк?

— Хочу радоваться, — произносит он тем же капризным тоном назойливой мухи. — Не хочу ни о чем думать. А ты… ты меня совсем не любишь, да?

— Нет, — говорю я и смотрю, как его глаза резко распахиваются, а рот превращается в маленькое круглое «О», в которое я могла бы просунуть пальцы, завязать ему губы узлом, сжать челюсть. Выгнуть его дугой, заставить склониться. Он бы подчинился, думаю я.