Он фыркнул.

— Я не боюсь.

— Конечно. Ты просто вчера полночи не спал, ворочался и вздыхал. Наверное, от радости, что скоро увидят твою кость изнутри.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, а потом уголки его губ дрогнули.

— Пей кофе и поехали. Если ты будешь хорошим мальчиком, дома получишь вкусняшку. А сейчас я хочу познакомиться с врачом, который имеет смелость тыкать в тебя иглой. Думаю, у нас найдётся пара тем для разговора.

Клиника «Скандинавия» оказалась именно такой, как я представляла: стерильная, дорогая, пахнущая антисептиком и деньгами. Мраморные полы, панорамные окна, персонал, вышколенный до состояния роботов. Берга здесь знали — администраторша за стойкой расплылась в улыбке, едва увидев его, но он лишь кивнул и прошёл мимо, не сбавляя шага. Я семенила рядом, чувствуя себя его тенью — неловкой, но настойчивой.

В лифте он нажал кнопку третьего этажа и прислонился к стене. Я заметила, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих поручень.

— Эй, — я тронула его за локоть. — Ты же говорил, что не боишься.

— Я и не боюсь, — отрезал он. — Просто ненавижу иглы.

— Серьёзно? Властный доминант, который шантажирует студенток, боится маленькой иголочки?

— Она не маленькая. — Он поморщился. — Для биопсии костного мозга используют иглу с мандреном. Она толстая. И её вводят в подвздошную кость. Без общего наркоза, только местная анестезия. Это… неприятно.

Я сглотнула. Его описание было клиническим, но я представила, и мне самой стало не по себе.

— Ладно, — сказала я, беря его за руку. — Тогда я буду бояться за нас обоих. А ты можешь продолжать изображать терминатора.

Он сжал мои пальцы. Сильно. До боли. И не отпустил до самого кабинета.

Врач, доктор Новиков, оказался немолодым мужчиной с усталыми глазами и бородкой клинышком. Он явно знал Берга давно — они обменялись короткими фразами, из которых я поняла только, что «показатели пограничные» и «лучше перестраховаться». Потом доктор перевёл взгляд на меня.

— А вы, простите?..

— Она со мной, — перебил Берг. — Останется.

Доктор кивнул, не задавая лишних вопросов. Меня усадили на стул у стены, а Бергу велели лечь на кушетку на бок, спустив брюки до середины ягодиц. Он подчинился с каменным лицом, но я видела, как напряглись мышцы его спины.

Я смотрела на его шрам — старый, зарубцевавшийся. Игла войдёт рядом с ним. В то же место, где когда-то уже брали костный мозг для пересадки.

Медсестра подготовила инструменты. Игла действительно выглядела устрашающе — длинная, с толстой рукояткой. Берг отвернул голову к стене, чтобы не видеть. Его челюсти были сжаты.

Я встала, подошла, опустилась на корточки рядом с кушеткой. Взяла его за руку. Его ладонь была ледяной и влажной.

— Смотри на меня, — велела я. — Не на стену. На меня.

Он повернул голову. Его глаза — арктическая синева — сейчас были похожи на штормовое море. Страх. Он действительно боялся.

— Знаешь, о чём я подумала? — заговорила я быстро, тараторя, как всегда в моменты стресса. — О том, что если ты выдержишь это, я, так и быть, разрешу тебе выбирать фильм на вечер. Даже если это будет трёхчасовая документалка про квантовую физику, от которой у меня мозг закипит.

— Торгуешься? — уголок его губ дёрнулся.

— Конечно. Я же экономист.

Доктор сделал анестезию. Берг даже не поморщился, только сжал мою руку сильнее. Я продолжала говорить — несла какую-то чушь про диплом, про регрессионный анализ, про то, как Галина вчера пересолила суп. Он слушал, глядя мне в глаза, и постепенно его хватка стала чуть слабее.

— Готово, — вдруг сказал доктор. — Образец взят.

Я моргнула.

— Уже?

— Уже, — подтвердил Новиков, накладывая повязку. — Результаты будут через три дня. А пока — покой, никаких физических нагрузок.

Берг медленно сел, поправляя одежду. Его лицо было бледным, но на губах играла тень улыбки.

— Слышал, Маслова? Никаких физических нагрузок. Придётся тебе сегодня самой… справляться.

Я почувствовала, как краска заливает щёки. Доктор деликатно отвернулся к монитору.

Обратная дорога прошла в молчании. Он сидел за рулём, но я видела, как он морщится при каждом резком движении — анестезия ещё действовала, но место укола явно давало о себе знать. Когда мы въехали в ворота особняка, он заглушил двигатель и откинулся на подголовник, закрыв глаза.

— Ты как? — спросила я тихо.

— Жить буду. Но, кажется, я заслужил ту самую благодарность, о которой ты говорила утром.

— Тебе же сказали — никаких нагрузок.

— А я и не говорил о нагрузках. — Он приоткрыл один глаз. — Я говорил о тебе. Просто будь рядом.

Я помогла ему выбраться из машины, довела до спальни. Он лёг на кровать — на бок, чтобы не тревожить повязку. Я сняла с него ботинки, укрыла пледом.

— Ты останешься? — спросил он. Голос был усталым, почти детским.

— Да. Только схожу за водой.

Когда я вернулась со стаканом, он уже спал. Во сне его лицо разгладилось, стало моложе и беззащитнее. Я села в кресло рядом с кроватью и просто смотрела. На его шрам. На его руки. На то, как вздымается и опускается грудь.

Я просидела так несколько часов, пока за окном не сгустились сумерки.

Он проснулся около девяти вечера. Потянулся, поморщился от боли в месте укола, но глаза уже горели привычным огнём.

— Ты всё ещё здесь, — констатировал он.

— А ты думал, я сбегу, пока ты спишь?

— Была такая мысль.

— Я же обещала. Я держу слово. В отличие от некоторых.

Он усмехнулся, приподнимаясь на локтях.

— Иди сюда.

Я пересела на край кровати. Он взял мою руку и положил себе на грудь, прямо на сердце. Я почувствовала его биение — ровное, сильное.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За сегодня.

— Это было страшно? — спросила я. — По-настоящему?

Он помолчал.

— Да. Не сама процедура. А то, что может быть в результатах. Я привык контролировать всё. А это… это я контролировать не могу.

Я наклонилась и поцеловала его. Медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла выразить словами. Он ответил — сначала осторожно, потом всё более жадно. Его рука скользнула по моей спине, притягивая ближе.

— Доктор сказал — никаких нагрузок, — напомнила я, отстраняясь.

— К чёрту доктора, — выдохнул он. — Ты — лучшее лекарство.

Он перевернул меня на спину, нависая сверху, но стараясь не опираться на левый бок. Его губы прошлись по моей шее, ключицам, спустились ниже. Он стянул с меня свитер, и я ахнула от прохладного воздуха. Его пальцы скользнули по моему животу, заставляя мышцы трепетать.

— Сегодня ты ведёшь, — прошептал он мне в губы. — Покажи мне, чему ты научилась, Маслова.

Я улыбнулась и поменяла нас местами, усаживаясь сверху. Он смотрел на меня снизу вверх — с вызовом, с желанием, с чем-то ещё, что я не могла назвать. Я медленно расстегнула его рубашку, провела ладонями по его груди, животу, обходя повязку. Он закрыл глаза, отдаваясь моим прикосновениям.

— Помедленнее, профессор, — шепнула я, повторяя его же слова. — А то мы так и не дойдём до самого интересного.

Он застонал, когда я приподнялась и опустилась на него. Мы двигались медленно, осторожно, но каждый толчок отзывался дрожью во всём теле. Его руки сжимали мои бёдра, направляя, но не контролируя. Он позволял мне вести. И в этом было что-то более интимное, чем в прошлую ночь.

Мы лежали, переплетённые, слушая дыхание друг друга. За окном шумели сосны. В доме было тихо.

— Результаты через три дня, — сказал он в темноту.

— Я знаю.

— Что бы там ни было… ты останешься?

Я приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо. В лунном свете оно казалось высеченным из мрамора — прекрасное и суровое.

— Я останусь, — сказала я. — Даже если ты снова начнёшь раздеваться на экзаменах.

Он рассмеялся — тихо, хрипло.

— Замётано, Маслова. Замётано.

И мы уснули, держась за руки, словно двое детей, заблудившихся в лесу. Но теперь у нас был компас. И он указывал друг на друга.