Самого хозяина я видела редко. Утром он уезжал в свой фонд или на пары — всегда в идеальном костюме, с портфелем, собранный и холодный. За завтраком мы обменивались парой фраз, и каждая из них была похожа на дуэль. Он спрашивал, как мне спалось, но его глаза при этом скользили по моему телу с таким собственническим выражением, что я едва не давилась круассаном. Домработница, молчаливая женщина лет пятидесяти по имени Галина, подавала еду и исчезала, словно призрак.

Вечером Берг возвращался, но не спешил ко мне. Он запирался в кабинете, и оттуда доносился лишь приглушённый звук его голоса — он разговаривал по телефону на английском, французском, иногда на немецком. Я сидела в гостиной с учебниками, делая вид, что готовлюсь к госэкзаменам, а на самом деле прислушивалась к каждому шороху за дверью. Он не выходил до полуночи, а потом просто проходил мимо меня в свою спальню, бросая короткое «Спокойной ночи, Маслова». Ни прикосновения, ни намёка.

На шестой день я поняла, что схожу с ума.

Я стояла на кухне, пытаясь приготовить себе чай, когда он вошёл. Без стука, как всегда. В рубашке с закатанными рукавами, без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Волосы чуть растрёпаны — видимо, он только что провёл рукой по ним, и эта небрежность делала его ещё более опасным. Хищник в своей естественной среде обитания.

— Маслова, — произнёс он, останавливаясь в дверях. — Ты пялишься на чайник уже три минуты. Вода остынет.

Я вздрогнула и обернулась.

— Я не пялюсь. Я медитирую.

— На чайник? — его бровь приподнялась. — Оригинально. Расскажешь, что он тебе нашептал?

— Что вы — садист, профессор, — выпалила я и тут же прикусила язык.

Он усмехнулся. Медленно подошёл, остановился так близко, что я почувствовала тепло его тела. Моя спина упёрлась в столешницу.

— Садист? — повторил он, растягивая слово. — Ты даже не представляешь, насколько. Но я предпочитаю термин «педагог с творческим подходом».

Его рука легла на столешницу рядом с моим бедром. Он наклонился, и его дыхание коснулось моего виска.

— Кстати, о педагогике. Как продвигается твой диплом? Ты упоминала, что тема связана с поведенческими аспектами инвестиций.

Я сглотнула. Тема диплома была последним, о чём я могла думать в его присутствии.

— Никак, — призналась я. — У меня нет доступа к реальным данным. Теория — это хорошо, но без практической части работа будет слабой.

Он отстранился, и я чуть не застонала от потери его тепла. Его глаза блеснули — в них появилось то самое выражение, которое я уже научилась распознавать. Опасное. Игровое.

— У меня есть доступ к данным, — сказал он. — Закрытая статистика по инвестиционным решениям частных фондов за последние пять лет. Эксклюзив. Любой студент убил бы за такое.

— И вы мне их дадите? — спросила я, уже зная, что будет подвох.

— Дам, — он сделал паузу. — Но с условием.

— Каким?

— Ты будешь работать над дипломом здесь, в моём кабинете. Под моим руководством. Каждый вечер, с восьми до десяти. Я буду твоим научным консультантом.

Я фыркнула.

— У меня уже есть научный руководитель.

— Профессор Круглов? — Берг поморщился. — Он заснул на моей защите десять лет назад. Буквально. Храпел. Думаю, я справлюсь лучше.

Я хотела возразить, но в его предложении был смысл. Данные, которые он мог дать, действительно были бесценны. И потом… каждый вечер с ним. Два часа. Наедине.

— Хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Но если вы будете раздеваться во время консультаций, я пожалуюсь в деканат.

Он рассмеялся. Тем самым низким, заливистым смехом, от которого у меня подгибались колени.

— Обещаю, Маслова, раздеваться я буду только после того, как ты сдашь диплом на отлично. Считай это… мотивацией.

Первый вечер в его кабинете я запомнила навсегда.

Кабинет был огромным — с панорамным окном во всю стену, выходящим на сосновый бор. Стеллажи с книгами, кожаное кресло, массивный стол из тёмного дерева. На столе — два монитора, стопка бумаг и стакан с виски. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на меня, пока я устраивалась напротив со своим ноутбуком.

— Итак, — начал он. — Твоя тема: «Поведенческие аспекты принятия инвестиционных решений в условиях неопределённости». Звучит скучно. Что ты хочешь доказать?

Я замялась. На самом деле я выбрала эту тему только потому, что она казалась проходной.

— Что люди принимают иррациональные решения под влиянием эмоций, даже если у них есть все данные для рационального выбора, — протараторила я заученную фразу.

— Банально, — отрезал он. — Это знает любой первокурсник. Что нового ты привнесёшь?

Я почувствовала, как краснею. Он был прав, и от этого становилось обидно.

— Я… я думала проанализировать конкретные кейсы. Например, как страх потери влияет на выбор активов.

— Уже лучше. — Он подался вперёд, поставив локти на стол. — Но страх потери — это общее. Нужно копать глубже. Что движет конкретным человеком, когда он принимает решение? Не абстрактным инвестором, а живым. Например, что движет тобой, когда ты согласилась на эту сделку?

Я замерла. Он снова играл. Переводил академический разговор в личную плоскость.

— Страх, — честно ответила я. — Страх, что моё фото окажется в сети. Что меня выгонят из университета. Что я потеряю всё.

— Страх, — повторил он. — А теперь подумай: если бы у тебя был выбор между гарантированной потерей малого и вероятной потерей всего, что бы ты выбрала?

— Гарантированную потерю малого, — прошептала я. — Это же основы теории перспектив Канемана и Тверски.

— Именно. — Он откинулся назад, и на его губах заиграла довольная улыбка. — Ты предпочла гарантированное рабство у меня, чем риск публичного позора. Рационально. С точки зрения поведенческой экономики — абсолютно рационально.

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Он выставлял меня лабораторной крысой, а мои чувства — предметом анализа.

— А что движет вами? — выпалила я. — Почему вы выбрали меня? Вы могли найти любую другую. Красивее, умнее. Моложе. Почему я?

Он замолчал. Впервые за всё время я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то, похожее на неуверенность. Но лишь на миг.

— Потому что ты интересна, Маслова, — сказал он наконец. — Ты дрожишь, но не сдаёшься. Боишься, но дерзишь. Ты — противоречие. А я люблю противоречия.

Он встал, обошёл стол и остановился за моей спиной. Я почувствовала его руки на спинке моего стула. Его дыхание коснулось моей макушки.

— А теперь открой файл, который я тебе скинул, — произнёс он тихо. — И начнём работать. По-настоящему.

Следующие две недели превратились в пытку. Изысканную, изощрённую, доводящую до белого каления.

Каждый вечер с восьми до десяти мы сидели в его кабинете. Он действительно помогал — его замечания были острыми, точными, он указывал на слабые места, о которых я даже не думала. Мой диплом на глазах превращался из проходной работы в нечто серьёзное. Но параллельно с этим он играл со мной.

Он мог внезапно прервать обсуждение регрессионного анализа и спросить: «О чём ты думала сегодня утром, когда смотрела на меня за завтраком?» Я краснела, бормотала что-то невнятное, а он усмехался и возвращался к цифрам, словно ничего не произошло.

Он мог встать, подойти к окну и стоять там, залитый вечерним светом, так, что его силуэт прорисовывался сквозь тонкую ткань рубашки. Я сбивалась с мысли, начинала тараторить, а он, не оборачиваясь, говорил: «Помедленнее, Маслова. Ты опять глотаешь слова. Я не понимаю, что ты несёшь».

Однажды вечером, когда я особенно сильно запнулась на каком-то графике, он подошёл и встал за моей спиной. Его рука легла на мою, которая держала мышь.

— Давай покажу, — прошептал он мне в ухо.

Его пальцы, тёплые и сильные, накрыли мои и повели курсор по экрану, выделяя нужный диапазон данных. Я перестала дышать. Его грудь касалась моей спины. Запах сандала окутал меня. Он двигал моей рукой медленно, нарочито медленно, и каждый миллиметр этого движения отзывался электрическим разрядом где-то внизу живота.