Гоги нахмурился.

— И какое это имеет отношение ко мне?

— Самое прямое, — улыбнулся Крид. — Вы назначаются первым министром этого ведомства.

Новость была настолько неожиданной, что Гоги не сразу понял ее значение.

— Министром? Я?

— Вы, — подтвердил Берия. — С сегодняшнего дня вы отвечаете за всю культурную пропаганду в стране. Кино, театр, литература, изобразительное искусство — все под вашим контролем.

Гоги медленно осознавал масштаб предложения. Из директора маленькой студии его делали одним из самых влиятельных людей в стране.

— Но почему? — спросил он. — После корейского фиаско…

— Именно из-за корейского фиаско, — объяснил Крид. — Вы доказали, что умеете мыслить масштабно, действовать решительно, достигать результатов. Пусть и не тех, которых от вас ждали.

— Теперь ваша задача — направить эти способности в нужное русло, — добавил Берия. — Создать культурную машину, которая будет формировать сознание не только советских граждан, но и всего прогрессивного человечества.

Гоги встал, подошел к окну. Внизу расстилалась Москва — огромная, многомиллионная, полная людей, которые завтра могут проснуться в мире, созданном его решениями.

— А если я откажусь?

— Тогда вы поедете преподавать рисование в педагогический институт в Магадане, — спокойно ответил Берия. — И будете вспоминать о былом величии до конца дней.

Угроза была высказана мягко, почти дружелюбно, но от этого не становилась менее реальной.

— Выбор за вами, Георгий Валерьевич, — сказал Крид, вставая. — Можете остаться художником и рисовать для узкого круга ценителей. А можете стать творцом новой реальности для миллионов людей.

— Творцом реальности…

— Именно, — кивнул Крид. — В ваших руках будут все инструменты культурного воздействия. Фильмы, которые увидят сотни миллионов. Книги, которые прочитают в десятках стран. Картины, которые станут символами эпохи.

Гоги представил себе эти возможности. Власть над умами, способность формировать мировоззрение целых поколений, возможность воплотить свои идеи в масштабах планеты.

— Какие условия? — спросил он, не оборачиваясь от окна.

— Полное подчинение партийной линии, — ответил Берия. — Никакой самодеятельности, никаких личных инициатив. Вы выполняете задачи, поставленные руководством.

— И никаких корейских экспериментов, — добавил Крид. — Теперь вы работаете в команде, а не соло.

Гоги долго молчал, взвешивая предложение. С одной стороны — небывалые возможности для творчества, пусть и в рамках идеологических рамок. С другой — полная потеря свободы, превращение в винтик государственной машины.

— А моя студия? — спросил он наконец.

— Войдет в структуру вашего министерства, — пояснил Крид. — Как и все остальные творческие коллективы страны. Вы сможете контролировать их работу, направлять в нужное русло.

— Значит, я получу не только власть, но и ответственность за всю культурную политику?

— Именно, — подтвердил Берия. — Провалите задачу — и отвечать будете головой. В самом буквальном смысле.

Гоги повернулся к собеседникам. В его глазах читалась решимость.

— Принимаю, — сказал он твердо. — Но с одним условием.

— Каким? — удивился Берия.

— Хочу полную свободу в выборе методов, — объяснил Гоги. — Цели ставите вы, способы их достижения выбираю я. Без вмешательства в творческий процесс.

Крид и Берия переглянулись.

— Согласны, — кивнул Крид. — Но результат должен соответствовать ожиданиям.

— Будет соответствовать, — пообещал Гоги. — У меня есть идеи, которые изменят всю культурную парадигму.

Он подошел к столу, взял ручку и подписал документы о назначении. Росчерк пера превратил художника-мечтателя в одного из архитекторов новой эпохи.

— Добро пожаловать в большую политику, товарищ министр, — сказал Берия, протягивая руку.

Гоги пожал ее, чувствуя, что пересек очередную черту в своей жизни. Теперь его кисть будет рисовать не на холсте, а на сознании целых народов.

— Когда приступаю к обязанностям?

— Немедленно, — ответил Крид, вручая ему еще одну папку. — Вот список первоочередных задач. Изучите по дороге в новый кабинет.

Они вышли из здания вместе. На улице Крид остановился, повернулся к Гоги.

— Знаете, что самое интересное? — сказал он задумчиво. — В Корее вы хотели спасти людей от войны. Теперь будете спасать их от неправильных мыслей.

— Это разные вещи, — возразил Гоги.

— Нет, — покачал головой Крид. — Это одно и то же. Война за умы человечества. Только теперь вы будете воевать не мехами, а идеями.

Он сел в подъехавшую машину, опустил стекло.

— Удачи, товарищ министр. И помните — на этот раз ошибок быть не должно.

Машина уехала, оставив Гоги одного на тротуаре с папкой документов в руках. Он посмотрел на здание, которое теперь стало его новым местом работы, и понял — жизнь художника Гогенцоллера закончилась. Началась жизнь министра культурной политики.

И он был готов к этой новой роли.

Черный ЗИС-110 остановился перед величественным зданием на Мясницкой улице. Гоги выглянул из окна и замер — перед ним возвышалось его собственное творение, воплощенное в камне и металле. Концепт министерского здания, который он набросал еще год назад для общих архитектурных работ, превратился в реальность.

— Впечатляет, не правда ли? — сказал Крид, выходя следом. — Ваши эскизы стали основой проекта. Строили рекордными темпами — всего за восемь месяцев.

Гоги медленно поднял голову, охватывая взглядом все здание целиком. Двадцать этажей чистых геометрических линий, каскадных уступов и вертикальных акцентов. Классический ар-деко, но с советским размахом — каждая деталь была увеличена, усилена, подчеркнута.

Фасад из серого гранита перемежался вставками черного мрамора, создавая строгий, почти монументальный ритм. Огромные окна первого этажа обрамляли бронзовые рамы с геометрическими узорами — те самые, что Гоги рисовал в своих набросках, думая о будущем советского искусства.

— Узнаете свой почерк? — спросил Крид, наблюдая за реакцией художника.

— Узнаю, — тихо ответил Гоги. — Но это больше, чем я представлял.

Центральный портал был настоящим произведением искусства. Бронзовые двери высотой в пять метров украшали барельефы — рабочий с молотом, колхозница с серпом, ученый с книгой, художник с кистью. Все фигуры устремлялись вверх, к солнцу, изображенному в виде стилизованной звезды над входом.