— Философский вопрос, — Гоги сложил газету. — Но неактуальный. Мехи не принимают решений о жизни и смерти. Эти решения принимаю я.

Он откинулся в кресле, закрыл глаза.

— Знаете, что меня больше всего поражает в этих публикациях?

— Что именно? — спросил Крид.

— Никто не пытается понять главного. Все обсуждают технологии, стратегию, политические последствия. Но никто не задается вопросом: а что чувствовал человек, который управлял этими машинами?

Гоги открыл глаза, посмотрел в иллюминатор на облака внизу.

— А ведь это самый важный вопрос, — продолжил он. — Потому что от ответа на него зависит будущее человечества. Превратимся ли мы в богов, управляющих армиями роботов, или в рабов собственных творений?

Крид долго молчал, потом тихо спросил:

— И каков ваш ответ?

Гоги улыбнулся — первый раз за все время полета улыбка коснулась его губ.

— Я художник, Виктор. А художники не дают ответов. Они задают вопросы.

Самолет летел дальше на запад, неся своих пассажиров навстречу новой эпохе. Внизу проплывали континенты, страны, города — мир, который уже никогда не будет прежним после корейских событий.

А Гоги сидел в кресле с газетами на коленях, спокойный и отрешенный, словно все прочитанное его не касалось. Но в глубине этого спокойствия скрывались вопросы, на которые еще предстояло найти ответы.

Кабинет Берии в Лубянке не изменился с тех пор, как Гоги видел его в последний раз. Те же тяжелые шторы, массивный дубовый стол, портрет Сталина на стене. Но атмосфера была совершенно иной — вместо прежнего дружелюбия в воздухе висела ледяная официальность.

Лаврентий Павлович сидел за столом, не поднимая глаз от папки с документами. Гоги стоял напротив, чувствуя себя школьником, вызванным к директору. Минуты тянулись в тягостном молчании.

— Присаживайтесь, товарищ Гогенцоллер, — наконец произнес Берия, указав на стул. Обращение по фамилии резануло слух.

Гоги сел, скрестив руки на груди. Берия продолжал изучать документы, словно забыв о присутствии гостя. Эта демонстративная занятость была болезненнее любых упреков.

— Интересное чтение, — Берия поднял одну из бумаг. — Сводка по корейским событиям. Полный разгром американских сил за три недели. Впечатляющие результаты.

В голосе не слышалось никакого одобрения.

— Спасибо, Лаврентий Павлович.

— Не благодарите, товарищ Гогенцоллер. Это была не похвала. — Берия наконец поднял глаза. — Это была констатация факта. Очень печального факта.

Гоги нахмурился.

— Не понимаю…

— А я объясню, — Берия отложил папку, откинулся в кресле. — Вы знаете, сколько лет мы готовили корейскую операцию? Какие силы и средства были задействованы в планировании?

— Предполагаю, немалые.

— Пятнадцать лет подготовки, товарищ Гогенцоллер. Пятнадцать лет тщательного планирования каждой фазы конфликта. — Голос Берии становился холоднее. — Корея должна была стать испытательным полигоном. Местом, где мы отработаем новые технологии, изучим реакцию Запада, подготовимся к большой войне.

Гоги почувствовал, как сжимается желудок.

— Война должна была продолжаться три года, — продолжал Берия безжалостно. — Медленно, с переменным успехом, давая нам время для экспериментов. А вы закончили все за три недели.

— Я спас тысячи жизней…

— Вы сорвали стратегический план государства! — Берия ударил ладонью по столу. — Показали миру все наши технологические козыри разом! Лишили нас времени для подготовки к настоящему столкновению!

Гоги встал с места, не в силах больше сидеть.

— Значит, по-вашему, я должен был спокойно смотреть, как гибнут корейские мальчишки ради ваших экспериментов?

— По-моему, вы должны были выполнять приказы, а не играть в спасителя человечества! — Берия тоже поднялся. — Мы дали вам силу, технологии, возможности. А вы использовали их для удовлетворения собственных амбиций!

— Амбиций? — Гоги почувствовал, как в нем закипает гнев. — Я хотел прекратить бессмысленную бойню!

— Вы хотели прославиться! — отрезал Берия. — Стать героем, спасителем, гением военного искусства! Вам наплевать на государственные интересы!

Повисла тяжелая пауза. Оба мужчины стояли друг против друга, тяжело дыша от ярости.

— Возможно, вы правы, — тихо сказал Гоги. — Возможно, мной двигали амбиции. Но результат остается результатом — война закончена, люди больше не умирают.

— А следующая война начнется раньше, чем мы будем готовы, — холодно ответил Берия. — И тогда умрут уже наши люди. Советские люди. Подумали ли вы об этом?

Гоги опустился в кресло. Удар пришелся точно в цель — он действительно не думал о долгосрочных последствиях своих действий.

— Впрочем, что сделано, то сделано, — Берия сел обратно за стол. — Остается разбираться с последствиями. И с вами.

Он достал из ящика еще одну папку.

— Студия А4+ больше не нуждается в ваших услугах. Приказ о вашем освобождении от должности директора подписан сегодня утром.

Слова ударили как физический удар. Гоги почувствовал, что мир рушится вокруг него.

— Лаврентий Павлович… студия — это моя жизнь…

— Была вашей жизнью, — поправил Берия. — Теперь у вас будет другая жизнь. Менее творческая, более дисциплинированная.

— Что вы хотите сказать?

Берия не успел ответить — в кабинет без стука вошел Крид. Он выглядел как всегда — безупречный костюм, авиаторы, трость со стилизованной буквой V.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он, усаживаясь в третье кресло. — Задержался в Политбюро.

— Виктор, — кивнул ему Берия. — Как раз вовремя. Я объяснял товарищу Гогенцоллеру новые реалии его положения.

Крид повернулся к Гоги. За темными стеклами не было видно глаз, но художник чувствовал изучающий взгляд.

— Георгий Валерьевич совершил серьезную ошибку, — медленно произнес Крид. — Но ошибку исправимую. Если приложить правильные усилия.

— Говорите яснее, — попросил Гоги.

— Вчера было принято решение о создании нового ведомства, — Крид достал из портфеля официальную бумагу. — Министерство культурной политики. Задача — координация всей идеологической работы в области искусства.