Пол под ногами стал целым. На нём больше не росла высокая трава, не стремились ввысь тонкие веточки кустарника. А лежала темного цвета плитка.

Сверху больше не лил дождь. Гоша невольно поднял голову вверх, чтобы взглянуть на небо. Вместо звездного, очистившегося от грозовых туч небосклона, который он ожидал увидеть, над Григорьевым во всей красе возвышался купол церкви. Он почти утопал в темноте, потому что свет свечей не мог достичь такой высоты. И все-таки разглядеть там лики святых было возможно.

Кто-то негромко пел. Мужским голосом.

Нет, не пел. Это была молитва. Впрочем, голос ее именно тянул, как песню, а не читал речитативом:

— Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас.[1]

«Что это? Сон?» — подумал Гоша.

Как иначе объяснить всё то, что он видит в данный момент?

Гоша на всякий случай потер глаза, а когда опустил руки, то увидел священника. Именно он читал молитву, напевая ее. Священник был в черной длинной рясе, на груди его желтел крест. Голова была не покрыта.

Приблизившись к одной из икон, он поправил свечки, зажег одной из них те, которые погасли. И тут словно почувствовал, что на него кто-то смотрит. Обернулся и заметил Гошу. Не удивился, спросил мягким баритоном:

— Что тебе нужно в столь поздний час в церкви, сын мой?

Гоша в смятении начал придумывать, что бы такое ответить. Он вообще не понимал, как себя вести. Если это сон, то можно просто говорить любое, что в голову придет. В сновидении само все выстраивается в нужный порядок. Незнакомые, встретившиеся там люди отлично понимают даже самые несуразные вещи.

Он не успел ответить, потому что священник отвел взгляд за спину Гоши. В его глазах парень заметил удивление.

— А это что такое? — спросил он, и Григорьев невольно обернулся.

За его спиной была палатка. Их палатка. Она никуда не исчезла и теперь странно смотрелась на фоне церковного интерьера. Он и сам был обескуражен: синий треугольник палатки выглядел здесь совершенно не к месту.

И тут снова раздался снаружи короткий раскат, будто что‑то рухнуло. Теперь бы молнию увидеть было невозможно, потому что над ними возвышался купол. Гоша поднял голову вверх, чтобы еще раз убедиться в этом. Да, той зияющей дыры, которая стала частью разрушенной церкви, сейчас там не было.

Звук Гоше показался странным — слишком коротким для громовых раскатов. И священник тоже напряженно прислушался, забыв о своем вопросе.

Он бы наверно опять обратился с вопросом к Гоше, чтобы выяснить о палатке, появившейся в церкви, однако не успел. На улице стали слышны голоса, много голосов. Словно растревоженные, разбуженные пчелы, вдруг заговорившие человеческими голосами приближались к церкви. Высокие створки дверей распахнулись, и в помещение спешно стали забегать люди. Старики, женщины, некоторые с маленькими детьми на руках, девушки… Мужчин не было. Кроме одного паренька — высокого, не по годам широкоплечего, но по лицу было видно, что еще не взрослого.

Все вошедшие вымокли до нитки — с их одежды, с волос сбегала одежда. Дети плакали, лица взрослых были суровы или тревожны.

Молодая женщина с ребенком на руках выступила вперед. Ее волосы были заплетены в две длинные, ниже талии, косы. Длинный сарафан потемнел от дождя — разобрать, какого он цвета на самом деле, казалось невозможным.

Она первая заговорила, обращаясь к священнику:

— Отец Василий! Поселок бомбят. Фриц на самолете летает. Мы сюда прибежали. Церковь бомбить не посмеет! Ведь так?

Заплакал ребенок у нее на руках. Следом послышался плач и других ребятишек.

— Будем молиться! — произнес священник. — Все в руках Божьих!

Люди послушно пошли к иконам.

И тут послышался гул. Не гром гремел. Это было другое.

— Он сюда летит, сюда! — испуганно воскликнула старуха с растрепанными седыми волосами, едва повязанными платком.

Толпа издала долгий стонущий звук. Большинство, запаниковав, бросилось обратно из церкви. Старая женщина упала на колени перед иконой. Какая-то молодуха притянула, прижала к себе двух малышей, которые держались с двух сторон за юбку матери. Старик захромал к выходу.

Однако выйти никто не успел. Раздался страшной силы звук, сверху посыпались камни и пыль.

Гоша увидел, как сначала сверху посыпались камни и мелкий щебень. Он испуганно взглянул вверх и оцепенел от увиденного: в куполе появилось отверстие, сквозь него потоком лилась вода. Снаружи гремела гроза, её раскаты смешивались с короткими громкими звуками — то ли взрывами, то ли обвалами.

Он перевел взгляд вниз. Несколько человек, которые находились в центральной части церкви, упали. Ярко-алая кровь на полу быстро смешивалась с водой и бледнела.

Теперь звук кружившего над церковью самолета стал громче. Он сплетался в один страшный болезненный вой с голосами напуганных и раненых людей, с отчаянно пробивавшимися сквозь них слова молитвы.

Несколько свечей, стоявших близко к месту, где стоял Гоша, полетели на пол. Одна задела горячим языком локоть парня. Он отшатнулся в сторону.

Языки пламени от упавших свечей поползли по полу.

Гоша бросился к палатке. Она по-прежнему стояла у одной из стен. Надо было срочно разбудить ребят и вывести их отсюда. Иначе они погибнут. И он, Гоша, тоже погибнет.

Только он заскочил в палатку, раздался новый взрыв. И словно что-то тяжелое упало сверху. Гоша почувствовал боль в затылке, вскрикнул, упал и отключился…

[1] Из Молитвослова. Вставлено без изменений, с той же орфографией.

Глава 15

Родные места

Илья был по своей природе материалистом и в сказки не верил. А как же иначе, когда со школьной семьи в советском детстве ему внушали, что никаких чудес не бывает и всему есть рациональное объяснение. И верить надо только в науку.

Технологии вокруг менялись так быстро, что всё напоминало сказку. Телевидение, мобильная связь, интернет — когда‑то это казалось фантастикой. Илья, человек старой закалки, до сих пор с трудом принимал такие перемены. А теперь ещё и эти погружения в компьютерные игры… После всего увиденного это уже не казалось невозможным. Наверно, поэтому Макару так легко удалось втянуть Илью в эту авантюру.

Что теперь происходит вокруг него — непонятно. Он в Игре, в Прошлом или в своем Настоящем?

Поразмыслив, Илья нашел только одно решение: добраться до поселка — его родного поселка, где он когда-то родился — и поискать ответы на свои вопросы там.

Он надел быстро высохшую на солнце одежду и отправился по знакомой тропинке в сторону Тихоречного.

Шел и вспоминал, как они с мальчишками бегали на речку купаться. Именно по этой дороге. Как вонзались колючки в голые пятки и обжигала коленки крапива.

Боже, как они были счастливы в то время и не понимали этого!

Впереди показался поселок. Длинная почти прямая дорога и дома, утопающие в зелени.

Илья стал считать сколько лет он не был в родных местах. И ужаснулся. После того, как погибла мама, он ушел на фронт, а после войны домой не возвратился. Боль так и не утихла в груди после того страшного события. Сейчас он почувствовал угрызения совести: где-то на кладбище за поселком была могилка матери — наверно, заросла, или вообще потерялась.

Парень вступил на центральную улицу и огляделся. Она была пуста. Солнце пекло нещадно. В огородах копались люди. Кто-то на перекрестной улице брал воду из колодца.

Илья опасался прямой встречи с людьми — он все еще сомневался в том, где он: в прошлом, настоящем или в Игре.

В поселке словно время остановилось. Казалось, ничего не поменялось. Асфальта, как и в его детстве, не было — только хрустящая под ногами щебёнка.

Нет, поменялось. Он не узнавал некоторые дома, а другие, вроде бы знакомые, сильно «постарели».

И тут он вышел на просторную площадь, где когда-то были сельсовет и магазин.