Мама Кимкима так и не стала совсем целой — некоторые люди не становятся. Она всё чаще терялась на пути домой из магазина. Последний год провела в доме престарелых. Кимким присылал рисунки каждую неделю, она оклеивала ими стены. Он был рядом, когда она умерла — только что окончив художественную школу, — и долго потом сидел у её кровати, держа за руку. Будто демоны заснули у него на коленях.

Через неделю он пошёл на прогулку с отцом. Они почти не говорили, но тут и там проскакивали маленькие улыбки. Попрощались объятием. Когда отец вернулся домой тем вечером, он сел в кресло на кухне — окружённый рисунками сына — и спокойно, тихо уснул. Кимким похоронил обоих родителей в один день. Потом ушёл из города и больше никогда не возвращался. Мир ждал.

Звёздное небо над домами кружит у Луизы голову — спустя какое-то время она уже не знает, смотрит вверх в вселенную или вниз. Она закрывает глаза и медленно дышит — и наконец задаёт вопрос, который так боялась задать:

— Что случилось с Али?

Джоар и Тед лежат в тишине — будто каждый надеется, что скажет другой. Потом оба начинают говорить одновременно, идиоты. Али понравилось бы.

Когда они прощались в последний раз, они сидели на ступеньках у её дома. Али объяснила: папа нашёл работу в другой стране, тоже у моря — только другого. Там длинные меловые пляжи. Лето никогда не кончается.

— Буду учиться сёрфингу! — сказала Али.

— Ты, наверное, будешь, чёрт возьми, лучшей, — кивнул Джоар.

Она сияла — дикая и счастливая.

— Думаешь?

— Когда мы познакомились, ты едва умела плавать — теперь плаваешь лучше всех нас. Ты можешь научиться чему угодно.

Потом она поцеловала его так, что он слетел со ступеньки. Когда она уходила, он дал ей красное одеяло — как плащ Супермена. И она улетела.

Они писали друг другу письма каждую неделю несколько лет. Не хвастаясь — но Джоар оказался прав: она и правда стала лучшей в сёрфинге. Она писала ему, что никогда не чувствовала себя такой счастливой, как когда гребла в открытое море — прямо навстречу рассвету. Тогда она знала, зачем она на Земле, писала она. Много ли людей находят что-то, что даёт им такое ощущение? Как ей повезло?

Ранним утром, вскоре после её восемнадцатого дня рождения, она вышла в воду — и не вернулась.

Когда Луиза это слышит, она плачет так, что вся крыша качается. Она горько жалеет, что спросила. Потому что кто может заставить человека горевать по тому, кого он никогда не знал — так, что больно до разрыва рёбер? Джоар настолько растерян от её слёз, что наконец бормочет:

— Это было… это было больше двадцати лет назад.

— НЕ ДЛЯ МЕНЯ! Для меня она умерла СЕЙЧАС! — обрывает его Луиза.

Вот что хуже всего в историях.

— Для меня тоже, — шепчет Тед.

И тогда Джоар сидит под звёздами — и тоже снова теряет Али. Вот что самое страшное в смерти: она случается снова и снова. Что человеческое тело способно плакать вечно.

— Как ты всегда говоришь? Про людей, которые живут тихо… — шепчет Джоар.

— Это Генри Дэвид Торо, — шепчет Тед в темноту. — «Большинство людей ведут жизнь в тихом отчаянии».

Джоар медленно кивает.

— Ну что ж. Про Али можно сказать многое — но только не это. Она не была тихой ни единого дня в своей жизни.

Они смеются. Это неплохая жизнь — если ты можешь заставить своих людей смеяться вот так, больше чем через двадцать лет.

— Надеюсь, она с Рыбой нашли друг друга на небесах, — говорит Луиза.

— Лучше нет! Не останется никаких небес к тому времени, как мы туда доберёмся… — отвечает Тед.

— Можно спросить? — говорит Луиза — и тут же спрашивает: — Как вы справляетесь со смертью?

Отвечает мама Кристиана:

— Мне помогает искусство. Потому что искусство — это хрупкая магия, как и любовь. И это единственная защита человечества от смерти. То, что мы создаём, рисуем, танцуем, влюбляемся — это наш бунт против вечности. Всё прекрасное — это щит. Винсент ван Гог писал: «Я всегда думаю, что лучший способ познать Бога — это любить многое».

— Как здорово, что мы вообще случились, — шепчет Луиза.

— Что-то вроде того, — улыбается мама.

Потом Тед рассказывает Луизе историю о том, как Кимким приехал хоронить родителей — вскоре после того, как окончил художественную школу. И как они с Джоаром и Тедом сделали могилу и для Али — чтобы было куда приносить усыновлённые цветы. Они выбрали большой камень, ночью прокрались на кладбище и нашли пустое место. Кимким написал на камне её имя и окружил маленькими крыльями. Потом они угнали тележку у супермаркета и скатились на ней с самого крутого холма в городе, чуть не убившись, — и с тех пор Али была с ними. Она была с ними навсегда.

Всё изменилось в тот момент, когда они сидели на пирсе в темноте — и Кимким прошептал: «Кажется, я останусь здесь».

— И чем займёшься? — удивился Тед.

— Не знаю. Может, буду работать в порту? — пожал плечами Кимким.

Тут Джоар взорвался — так, как никогда раньше. Он кричал на Кимкима так долго и яростно, что даже Тед расстроился. Потом они все трое страшно поссорились, и в итоге Кимким и Тед ушли, оставив Джоара одного на пирсе.

Джоар сидит теперь скрючившись на краю крыши и бормочет:

— Если бы я попросил его остаться, он бы остался навсегда. Чёрт, я и сам хотел, чтобы он остался. Именно поэтому я должен был… кричать на него. Я орал, что опекаю его с детского сада, но больше не могу — не могу опекать бесконечное число людей! Пусть теперь сам, чёрт возьми, о себе позаботится! Я был настолько жестоким, насколько мог…

Тед наклоняет голову как можно ближе к плечу друга — не прикасаясь — и признаётся:

— Мне долго пришлось понять, почему ты это сделал. Но ты знал: единственное, что удерживало Кимкима в этом городе, — это нежелание оставлять тебя. Поэтому ты прогнал его. Той ночью он плакал — но ты плакал больше. А я сказал ему: нужно ехать, видеть мир. В итоге он согласился. Уехал. А я видел тебя — ты залез на дерево и сидел там, глядя, как такси уезжает.

Голос Джоара качается между двумя возрастами — пятнадцатью и сейчас:

— А потом он позвонил мне — через несколько месяцев, откуда-то из Азии. Среди ночи! Он не понимал, что есть разница во времени, идиот. Он нашёл какую-то фреску — или как это называется. Он звучал так, будто влюбился, сказал, что первый, кому он хотел об этом рассказать, — это я. И, видимо, забыл, что я был сволочью. Я помню, как он говорил — и просто думал: он звучит так… счастливо. Он мог быть счастливым. Просто не здесь.

— Вы ещё встречались? — спрашивает Луиза, и Джоар улыбается надломленной маленькой улыбкой.

— У меня были проблемы несколько лет. Я был чёртовым идиотом. Много пил. Несколько раз стоял в аэропорту — но так и не решился сесть в самолёт. Не хотел, чтобы он видел меня таким. Хотел, чтобы он помнил меня молодым. Помнил… красивым.

— Быть взрослым трудно, — говорит Тед.

— Быть ребёнком тоже, — замечает Луиза.

— Говори за себя. Я был потрясающим ребёнком! — говорит Джоар.

— Да. Да, могу представить, — соглашается Луиза.

Потом Джоар смотрит на Теда:

— Я думал, что и Теда отпугнул. Но он приходил ко мне — всё время, постоянно, — даже когда я был пьяный и посылал его к чёрту. Тед плохо умеет идти к чёрту…

— Он не любит путешествовать, — говорит Луиза.

Джоар смеётся так, что трясётся, и часть крыши отходит. Теперь будет протекать. Он наверняка свалит это на Теда.

— И Кимким так и не вернулся домой? — спрашивает Луиза, и Тед отвечает:

— Нет. Он тоже несколько раз стоял в аэропорту. Но страшно возвращаться в место, где тебе было так больно и где ты чувствовал себя таким маленьким. Думаешь, снова станешь тем же человеком. Может, ты поймёшь это, когда станешь старше.

— Я понимаю это сейчас, — говорит Луиза, и Теду становится стыдно.

— Да, наверное. Прости.

— А в конце? Когда он заболел? — спрашивает она.

Джоар машет ногой с браслетом.

— Тогда мне нельзя было уехать. Хорошая отговорка для труса.