— Но Али обычно называла его просто Ким. Потому что она всегда должна была быть особенной, — фыркает Йоар.

Луиза смотрит на Теда:

— А ты как его называл?

— Я почти никогда не произносил его имя, — тихо говорит Тед.

Это забавная вещь. Человека, в которого мы влюбляемся, мы почти никогда не называем по имени. Потому что как-то само собой разумеется, что это с тобой я говорю, что это о тебе я всегда думаю. Кто же ещё?

— Кимким. Да, ему подходило, — кивает Луиза, будто примеряет имя перед зеркалом в примерочной. — Можно спросить? — говорит она и сразу спрашивает: — Тебе неудобно?

Она показывает на браслет электронного мониторинга.

— Да, — бурчит Йоар.

— И тебе нельзя выходить за пределы дома?

— Нельзя.

— Что будет, если выйдешь?

— Я взорвусь. Внутри динамит.

Глаза Луизы широко раскрываются.

— Серьёзно?

— Нет, ты идиотка, ты всегда такая тупая?

Луиза вскидывает руки.

— Ой, прости, потому что все гении носят электронные браслеты? Это чтобы твои мозговые клетки не сбежали, или что?

Сначала Йоар выглядит оскорблённым, потом довольно весёлым. Он ухмыляется Теду.

— Это, наверное, была самая длинная поездка в твоей жизни.

Тед кивает с сильным-сильным согласием, а Луиза выглядит обиженной. Потом они заходят в дом, и она немного светлеет, потому что Йоар находит в глубине холодильника банку апельсиновой газировки. Луиза пьёт её так, будто это последняя банка апельсиновой газировки на планете. Тед за время одной чашки кофе ходит в туалет два раза. Потом он спрашивает её:

— Ты уже решила?

— Что решила? — удивляется она.

— Хочешь ли ты услышать остаток истории или нет?

Она кивает после некоторого колебания.

— Какую историю? — спрашивает Йоар.

— Про нас. Про лето, когда Кимким писал картину.

Глаза Йоара подозрительно сужаются.

— Сколько ты ей рассказал?

— До того, как вам исполнилось пятнадцать. И мы первый раз пошли в музей. И сидели снаружи в машине. И Кимким пукнул. И ты обнаружил, что… что ножа нет в рюкзаке.

Йоар пьёт кофе и выглядит так, будто никогда в жизни не хотел глоток виски сильнее.

— Ты же тот, кто хорошо рассказывает истории, чёрт возьми.

— Эта часть принадлежит тебе, — тихо говорит Тед.

Поэтому Йоар рассказывает ей. С чуть меньшим количеством прилагательных, чем обычно использует Тед, и значительно большим количеством ругательств.

Йоар стоял у этого чёртова музея, рылся в своём чёртовом рюкзаке, но не мог, чёрт возьми, его найти. Всё, что он нашёл на дне, — это две чёртовы плитки мыла, склеенные вместе так, что они весили примерно как нож. Конечно, Йоару следовало знать лучше, чем пытаться что-то спрятать от неё, от той, которая уже сказала ему, что мамы находят всё.

— Она взяла его… мне нужно… чёрт чёрт чёрт… мне нужно домой! — вот всё, что Йоар смог сказать.

Он гнал машину на полной скорости дрожащими руками обратно через город. Буря уже накрыла их, ветер гремел окнами, так что они увидели мигающие огни впереди задолго до того, как услышали сирены. Когда они были недалеко от порта, мимо них пронеслась машина скорой помощи. Когда они повернули к домам на перекрёстке, где они всегда кричали друг другу «завтра», они увидели парковку перед домом Йоара. На том месте, где стояла машина отца Йоара, когда они её угнали, теперь стояла полицейская машина. У входа в подъезд стояла группа серьёзных мужчин с жёсткими телами, опущенными головами и сломанными взглядами. Это были коллеги отца Йоара из порта. Один из них был отцом Кимкима.

Йоар остановил машину и выскочил, он побежал раньше, чем друзья успели открыть дверцы, он отчаянно кричал сквозь ветер. Он не замедлился, когда мужчины из порта протянули руки, он прорвался сквозь толпу так яростно, что даже самые тяжёлые мужчины отступили. Когда один из них попытался схватить его рюкзак, он просто выскользнул из него и бросился дальше в подъезд.

На полу в комнате Йоара лежало тело. Окно было приоткрыто, земля из жестяного цветочного ящика надуло на пол.

Йоар бросает взгляд на Луизу. Кухня и так была маленькой, а теперь она кажется спичечным коробком, готовым вспыхнуть в любой момент. Йоар шепчет:

— Это, наверное, был один чёртов… один чёртов удар по голове. Его, наверное, было слышно сквозь, чёрт возьми, стены. Люди думают, что мы такие, чёрт возьми, жёсткие, такие опасные. Но мы хрупкие. Мы беззащитные маленькие существа. Одного по-настоящему сильного удара в висок достаточно. Одной-единственной секунды, когда ты не готов, может хватить, чтобы выключить мозг. Это был… у меня был план… моя мама должна была работать в ночную смену в ту ночь. Её не должно было быть дома! Поэтому я всё время проверял, есть ли у меня нож. Я собирался подождать, пока старик придёт домой пьяный и… но… у меня не было времени.

Голосом таким хрупким, что Луизе приходится наклониться через стол, чтобы расслышать, Йоар объясняет, что он подготовил маленькую коробку. Он собирался притвориться, что нашёл ещё одну птицу, и выглядеть особенно счастливым, чтобы старик возненавидел его ещё сильнее. Он собирался оставить нож под цветами за окном, потом подождать, пока ублюдок ввалится в комнату, и когда тот схватит коробку, Йоар протянет руку через окно за ножом и воткнёт его в старика, прежде чем тот успеет отреагировать. Это был хороший план. Он бы сработал, если бы у него было время.

— Я только помню, как кричал «МАМА» снова и снова. И помню, как кто-то кричал моё имя снаружи дома… — шепчет Йоар.

Тед мягко откашливается.

— Это Кимким кричал.

Потому что Кимким побежал за ним от машины, но его остановили мужчины снаружи здания. Он был недостаточно сильным, чтобы прорваться. Однажды, возможно, эти мужчины будут хвастаться, что когда-то были так близко к одному из самых знаменитых художников мира. Но в тот день они не сказали ни слова, они просто стояли там, трусливо и молча, слабые и жалкие, несмотря на все свои мышцы.

Потом из квартиры раздался вой. Потом Тед помнит только самую длинную, самую невыносимую тишину, которую он когда-либо переживал.

Он часто думал, о чём тогда думали мужчины из порта, стоявшие снаружи здания. Он так много времени потратил, размышляя, о чём мог думать отец Кимкима, самый большой и сильный из всех. Тед видел, как отец встретился взглядом с сыном, и это был первый раз, когда Тед мог вспомнить, чтобы Кимким не отвёл взгляд. Он смотрел так обвиняюще, что отец съёжился. Эти мужчины из порта должны были нести вечный стыд, все друзья таких мужчин, как отец Йоара, должны его нести. Потому что та тишина после воя из квартиры была ничем по сравнению с тишиной, в которой ходили сами эти мужчины день за днём, год за годом.

— Самая большая угроза здоровью мужчин, статистически, — болезни сердца, — задумчиво говорит Тед за кухонным столом. — А знаешь, какая самая большая угроза здоровью женщин?

— Мужчины, — говорит Луиза, потому что все женщины это знают.

Йоар крутит свою чашку с кофе, оставляя следы на старом кухонном столе. Потом он рассказывает Луизе, как увидел тело своей мамы, лежащее на полу в его комнате. Как он кричал «МАМА» снова и снова. Потом его голос опускается:

— Все… знали. Они все знали, что он с нами делал. Отец Кимкима и мой старик работали вместе много лет. Некоторые мужчины из порта выросли на той же улице, что и он. Знаешь… в их время в этом городе не выбирали друзей. Ты дружил с теми детьми, которые жили по соседству, потом дрался с детьми из следующего квартала… так они и становились такими верными друг другу. Когда они устраивали друг друга на работу в порт, они всегда говорили «правильный парень», и под этим имели в виду, что он может ударить кого-то в рот и держать свой рот на замке. Потому что в порту нужно доверять друг другу, там чертовски опасно, грузовики носятся на полной скорости, краны поднимают контейнеры весом в несколько тонн на тросах, которые выглядят как шнурки… нужно прикрывать друг другу спину. Нужно знать, что парень за тобой крикнет «БЕРЕГИСЬ!», если что-то летит тебе в голову. Понимаешь? У отца Кимкима не хватало двух пальцев на одной руке, потому что однажды, когда они были молодыми, он попал рукой в машину, ему было так больно, что он отключился. Это мой старик увидел и успел вытащить его. Иначе он мог потерять всю, чёрт возьми, руку. Знаешь… отец Кимкима после этого сделал бы для моего всё что угодно. Всё что угодно. Потому что эти мужчины должны доверять друг другу, верно? Нужно знать, что кто-то крикнет «БЕРЕГИСЬ!», когда тебе грозит опасность? Поэтому они убеждают себя, что должны доверять друг другу… во всём. Поэтому если кто-то в раздевалке говорит гадости про начальника, ты держишь рот на замке. Если он изменяет своей девушке, ты держишь рот на замке. А если он… если от него пахнет алкоголем, когда ты забираешь его утром? Если у него на костяшках пятна, которые выглядят как… как тональный крем его жены? Потому что он даже не помыл руки после того, как её ударил? Если на рубашке пятна, которые он говорит, что это краска, но которые очень сильно похожи на кровь? Тогда ты держишь рот на замке. Может, ты один раз спросишь его жену, ну, всё ли в порядке у неё и у ребёнка… но она, конечно, просто засмеётся и скажет, что всё отлично. Потому что что она скажет? Помогите нам? Он нас убьёт? Очевидно, что она не осмелится. И это абсолютно, чёрт возьми, идеально для всех этих «правильных парней» в порту, для всех этих больших сильных мужчин, потому что тогда им не нужно спрашивать ещё раз. Они могут просто позволить этому происходить. Потому что очевидно, что они ничего не видели, ничего не слышали, у них просто было ощущение. А за ощущение полицию не вызывают, потому что что, чёрт возьми, полиция сделает с твоим ощущением? Поэтому когда я в тот день пришёл домой и увидел маму, лежащую на полу в моей комнате, и понял, что произошло, я только помню, что… я лёг на пол рядом с ней и взял её за руки. И я никогда раньше не чувствовал ничего подобного…