Мама Теда не сказала ни слова, когда вернулась из больницы в ту ночь, когда умер отец. Брат каждое утро сидел перед пустыми банками пива на пианино, но ничего не играл. Единственное, что он сказал Теду до похорон: «Мы не должны плакать. Нужно быть сильными — ради мамы». Тед пообещал. Они с братом сидели в первом ряду и были тем, чем, как им казалось, должны быть мужчины: сильными и молчаливыми.

Потом, когда Тед остался один и высокий потолок церкви оставил его в эхе без содержания, он слышал только тишину поверх тишины. Он помнит: думал — если останется здесь, отец не умер. Не по-настоящему. Пока он не выйдет в дождь и реальность. Он пытался вспомнить голос отца, или его смех, — но внутри была только пустота там, где должны были быть эти звуки. Тогда он понял, почему брат и мама так злились, почему ненавидели Теда так сильно: ему было только четырнадцать. Он помнил только папу больного. Счастливого папы — того, что был до болезни, того, что играл на пианино — он не потерял. Это должно быть куда хуже, думал Тед.

— Спокойной ночи, призраки, — прошептал он в пустоту.

И только тогда заплакал.

Он не слышал, как открылась дверь церкви. Не знал, когда именно они вошли и как давно стояли там, прежде чем он их заметил, — но вдруг они были рядом: Йоар, Али и художник. Как ниточки на одежде. Слов у них не было. Поэтому они просто дали ему плакать. Только не в одиночестве.

— Тш-ш! — шепчет Луиза в кустах.

Тед с ужасом понимает, что рыдал вслух. Мозг такой тупой — больше не может отличить угрозу от реальности. Он просто боится всего всё время. Машина молодых людей медленно едет по дороге. Они смотрят на забор у рельсов, где Тед разорвал брюки. Один из них высовывается из окна и смотрит в сторону кустов. Но ему не везёт: именно в этот момент с другой стороны появляется такси. Останавливается прямо перед Тедом и Луизой. Фары такси слепят мужчин в машине, те громко ругаются.

Водитель такси — пожилой человек с телом, как огромный пуховик, втиснутый в слишком маленький чехол, — выбирается наружу с грацией лося, вылезающего из канавы. Встаёт у кустов — ноги врозь, прямо перед Луизой и Тедом — и начинает расстёгивать ремень.

Луиза шепчет:

— Нет… нет, нет, нет, только не говори, что он собирается писать…

Он определённо собирается. Луиза пятится, углубляясь в кусты, тащит за собой Теда. Но как только водитель расстегнул штаны, один из молодых людей в машине кричит:

— Эй, дед! Ты не видел тут старика и девчонку?

Водитель оборачивается с удивлённым видом.

— Здесь? Ни одного человека! Почему тогда я сюда писать пришёл, думаешь?

Мужчины, судя по всему, некоторое время обдумывают это. Они явно не производят впечатления особо сообразительных, но в конце концов слышится ещё одна ругань. Мотор взрёвывает, машина срывается с места и исчезает.

Водитель долго возится с ремнём, потом оглядывается через плечо и бормочет:

— Теперь можно. Можно выходить, думаю.

Когда Тед и Луиза не появляются сразу, водитель наклоняется к кустам:

— Друзья мои, у меня много-много детей. Я очень-очень хороший в прятки.

Луиза сдаётся и осторожно высовывает голову — с палкой в руке.

— Отойдите! — требует она.

Водитель подчиняется с поднятыми руками.

— Отхожу, отхожу. Но если прятаться, скажу одно: может, найти более ловкого друга, чем вот тот? Видел, как он хромает по рельсам — за километр. Ловкий как холодильник.

Луиза держит палку, пока выбирается из кустов. Только тогда замечает: водитель такси — на самом деле совсем не старый мужчина. А пожилая женщина.

— Значит, вы… вы не собирались писать? Только притворялись? — догадывается Луиза.

— Писать? В кустах? Я что, животное? — фыркает водительница.

Луиза встаёт, оглядывает её с ног до головы — и наконец бросает палку. Тед выползает на четвереньках.

— Всё в порядке? — спрашивает Луиза.

— Прекрасно. Чудесно. Никогда лучше, — ворчит он, вставая с изяществом пони на каблуках.

Водительница морщится с сочувствием, увидев его побитое лицо.

— Ай-ай! Повезло вам, да? Небезопасно тут ночью.

— Мы заметили, спасибо, — указывает Луиза.

— На не той станции вышли, да? — спрашивает водительница, кивая в сторону рельсов.

— Можно и так сказать, — признаёт Луиза. Потом кивает на Теда: — Он кое-что забыл в поезде. Кое-что… важное. Вы не могли бы помочь нам его догнать?

Водительница улыбается — улыбкой, в которой примерно каждый четвёртый зуб стоит на своём месте.

— Догнать поезд?

Луиза вздыхает, понимая, насколько глупо звучит вопрос. Она не сидела в машинах намного чаще, чем в поездах. Тед снова достаёт скотч и нервно начинает ремонтировать очки.

— Нам надо… — начинает он, не имея ни малейшего представления, как закончит фразу. Водительница его перебивает:

— Догнать ПОЕЗД!

— Простите?

Глаза водительницы сверкают, как у барсука после двойного эспрессо.

— Да! Поезд догоним! Идёмте!

Луиза вспыхивает — будто ей дали мороженое и фейерверк.

— Правда? Да! Догоним поезд! ИДЁМ, ТЕД!

Тед надевает очки.

— Не уверен, что это хорошая идея… — шепчет он.

Луиза немедленно неправильно понимает и кусает щёки.

— Ты не хочешь, чтобы я ехала. Понимаю. Ладно…

— Нет. То есть, да! Конечно хочу! О чём ты? — стонет он.

Её руки дрожат. Она хотела бы так же умело бросать людей, как умеет быть брошенной, — но теперь, кажется, уже поздно.

— Я понимаю, что ты злишься. Но я просто хочу помочь тебе найти картину и прах. Я не хочу, чтобы из-за меня… — начинает она.

— Знаю, Господи, конечно знаю, я не это имел в виду… — настаивает Тед.

— Что тогда ты имел в виду? — говорит Луиза. Её талант мгновенно переключаться из защитника в обвинителя поистине непревзойдён.

— Я имею в виду, что, может, не очень умно прыгать в машину к незнакомцу, — шепчет Тед, чтобы водительница не слышала.

— Ты хочешь картину обратно или нет? Ты боишься, что нас ограбит СТАРУШКА или что-то в этом роде? — шепчет Луиза в ответ — настолько успешно, что водительница слышит абсолютно всё. Женщина смеётся над Тедом.

— Боится? Боится меня? Я старая, очень старая. Опасная как фрикаделька.

— Тед всего боится, — любезно информирует её Луиза.

— Ничего подобного! — обижается Тед, но в этот момент, к несчастью, вдалеке снова лает собака — и он подпрыгивает, будто кто-то сунул ему иголки в нижнее бельё.

— Боится собак? — удивляется водительница.

— Очень боится, — кивает Луиза.

Тед разворачивается к ним — ноги врозь, руки на бёдрах, как очень злой и очень маленький Супермен — и рявкает:

— Я совсем не боюсь собак!

Он определённо боится собак. Смертельно. Но раньше не боялся. До похорон отца.

Двадцать пять лет назад он сидел в церкви с друзьями. Они услышали шаги сзади. Йоар обернулся — как всегда — со сжатыми кулаками, готовый к войне. Служитель, шедший по проходу, в испуге отпрянул.

— Простите, вы меня напугали! — улыбнулся он.

— Не подкрадывайся к людям в церквях, псих! — взревел в ответ Йоар.

— Я… работаю здесь, — попробовал защититься служитель.

— Мне всё равно, псих! — уточнил Йоар.

Служитель выглядел немного растерянным, как с этим быть. Поэтому повернулся к Теду с сочувствием:

— Мне очень жаль о потере вашего отца.

— Это вы убили его? — тут же огрызнулся Йоар — так быстро, что даже Али ахнула. Йоар повернулся к ней — сначала угрюмо, потом удивлённо — и добавил: — Ну что? Убил ведь?

Тогда Тед засмеялся — громко. За ним остальные. Господи, как это было ему нужно.

Служитель принял всё это с удивительным спокойствием — надо отдать ему должное. Лишь чуть дёрнулся уголок рта и мелькнул огонёк в углу глаза. Потом он кивнул Теду и пошёл по проходу без спешки — собирая молитвенники и забытые зонтики. Но Йоар, умевший контролировать всё, кроме языка, не удержался: