Аня почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она медленно подняла голову и встретилась взглядом с Шуваловым. В его серых глазах читалась холодная насмешка, но где-то в глубине — едва уловимое ожидание. Он проверял ее на прочность. Вновь! В этот раз прибегнув ни к физическому воздействию, но должностной иерархии.

— Господин Аренберг действительно высказал несколько замечаний, — начала Орлова, стараясь говорить ровно, несмотря на першение в горле и желание запустить планшетом в лицо шефа, который внезапно позволил себе улыбнуться. Чертов гад предвкушает… но что? Ее поражение? Оплошность или наоборот — преодоление себя? Расправив плечи и оглядев коллег, она продолжила максимально спокойно и четко подбирая слова:

— В частности, его смутили сроки поставок и некоторые пункты контракта, касающиеся ответственности сторон. Однако после уточнений все вопросы были сняты.

Александр слегка приподнял бровь, давая понять, что ответ слишком обтекаем.

— И что именно его смутило? — с явным удовольствием продолжил Шувалов пытку.

Аня чувствовала, как под пристальными взглядами ее спина покрывается мурашками. Она понимала, что Александр намеренно выводит ее, заставляя вспомнить не только деловую часть встречи, но и что было после. Все взгляды были устремлены на новенькую, и никто не заметил, как генеральный директор кратко ухмыльнулся, прикусив нижнюю губу и тут же облизав верхнюю. Действия, предназначенные только ей, запустившие цепочку воспоминаний, где этот властный рот целует глубоко и страстно, так, что мир меркнет, а ноги подкашиваются. Колени действительно задрожали. Анне пришлось впиться ногтями в стол, чтобы не выдать нахлынувших эмоций.

— Он считал, что формулировки слишком размыты и оставляют лазейки для недобросовестного исполнения, — ответила она, глядя прямо в глаза Александра. — Но после того как вы лично разъяснили детали, господин Аренберг согласился с нашей позицией.

В переговорной на секунду воцарилась тишина. Шувалов изучающе прищурился, а затем кивнул, переведя взгляд на остальных.

— Спасибо, Анна Владимировна. Думаю, этого достаточно. Мария, пометьте для юридического исправить договор, чтобы избежать разночтений.

Планерка продолжилась, но Аня почти не слышала, о чем говорят. Ее мысли крутились вокруг одного: он играет с ней, как кошка с мышкой. А рука в блокноте вместо рабочих заметок рисовала наброски: губы Алекса, сжатые в злую линию, запястья, обвитые шрамами, черное сердце, едва прикрытое рубашкой. Ее личные круги ада, за которыми либо бездна, либо спасение.

Когда собрание закончилось, она задержалась, делая вид, что проверяет бумаги, втайне надеясь, что Алекс окликнет, воспользуется моментом и скажет хоть что-то, но генеральный директор равнодушно повернулся спиной и, достав мобильный, заговорил с кем-то на шведском.

Девушка раздраженно скривилась, но ни звуком, ни жестом не выдала разочарования. Только уходя позволила маленькую вольность — напоминанием о вчерашнем дне на столе остался лежать набросок — мужской торс, четкие линии пресса, шрам на боку и черное сердце, едва прикрытое рубашкой. Усиливая шалость, напоследок она приложила лист к губам, оставляя бледно-розовый цвет поцелуя.

* * *

Два дня. Сорок восемь часов ледяного молчания. Три ночи сбивчивых влажных снов. Мучительный поток мыслей и переживаний. Фантазии — робкие, смелые, сменяющие друг друга, лишающие аппетита и провоцирующие на глупости. И все это время — холодное равнодушие Александра, решившего объявить ей бойкот.

На утренних планерках Аня чувствовала его взгляд — тяжелый, изучающий, но всякий раз, когда она оборачивалась или поднимала голову, мужчина уже говорил с кем-то другим или увлеченно изучал документы. Он не отвечал на ее «доброе утро», заходя в их кабинет, ограничиваясь формальным приветствием, обращенным сразу ко всем и ни к кому конкретно. Не замедлял шаг в коридоре, если они случайно сталкивались, и не садился в лифт, если она оказывалась внутри.

Документы шефу тоже носила Мария, страшно этим недовольная, но под строгим взглядом Татьяны Степановны выполняющая «чужую» работу. Впрочем, кроме неприличных мечтаний о шефе занятий Орловой на работе хватало. Новый проект потребовал архивных данных, и девушке приходилось несколько часов в день перелопачивать старые папки, где встречались даже рукописные протоколы собраний и доверенности. Помещения хранилища располагались по соседству с отделом персонала, что хоть немного скрашивало трудовые будни.

Пользуясь удаленностью от дирекции, здесь в середине рабочего дня могли слушать музыку, рассказывать анекдоты и громко смеяться, а Дмитрий, так жестко проводивший собеседование в ее первый день, оказался забавным, и даже немного чокнутым байкером, предпочитавшим ветра свободы городским джунглям.

— В прошлом году в отпуске я решил объехать Прованс. И угораздило же попасть на сезон Мистраля, — рассказывал он, — меня чуть не сдуло в море вместе с мотоциклом!

Аня смеялась, благодарно потягивая принесенный Дмитрием кофе, и, перебирая старые документы, делилась опытом поездки на европейский пленэр, оплаченной отцом два года назад.

Фамилия эйчарщика была Фаркас, что в переводе с венгерского означало «волк».

— Угадаешь с первой попытки, какую аэрографию я сделал на байке? — парень загадочно щурился, а девушка, стараясь сохранить серьезное лицо, спрашивала:

— Неужели волк или оборотень?

— Фу, как банально! Полная луна! — подмигивал со смехом, а Аня хихикала в ответ:

— Да, это очень оригинально!

Словом, с Дмитрием было легко в отличие от замкнутого в себе Алекса. И, может быть, это была заслуга шуток менеджера по персоналу, но одеваясь в четверг на работу, Анна отбросила в сторону так и не пригодившиеся за три дня чулки, кинула в стирку блузку, чьи расстегнутые пуговки не помогли настроить босса на игривый лад, а офисной юбке предпочла черные джинсы — обтягивающие, но вполне попадающие в дресс-код «Стройинвеста». Водолазка с воротником-стойкой и рукавами три четверти довершила образ.

— Студентка, но не соблазнительница, — сказала отражению в зеркале, а сытый умывающийся Мастихин подтвердил слова хозяйки громким «Мяу».

— Вообще-то, у нас пятница — день свободы и неформальной одежды, — усмехнулся Дмитрий, встретив у дверей архива.

— Я не знала. Это плохо? — смутилась Орлова.

— Нормально, если бы ты работала в моем отделе или с проектировщиками, но рядом с приемной вы под пристальным вниманием «великого и ужасного», так что не рекомендую попадаться генеральному на глаза.

— Это легко. Шувалов не смотрит в мою сторону, — вырвалось непрошеное, заставив Аню отвести взгляд, а Фаркаса наоборот взглянуть на девушку без улыбки.

— Ты преуменьшаешь свою привлекательность, — серьезно заметил Дмитрий, и Ане показалось, в этом куда больше личного, чем формальной галантности, но девушка решила не уточнять, чтобы не оказаться в еще более неловком положении.

Архивом заведовала пожилая женщина, помнящая содержимое почти всех коробок едва ли не лучше заведенной в компьютере картотеки. Аню она встретила одновременно приветливой улыбкой и недовольным бурчанием:

— Ну что такого в этом проекте «Семиозерье», что тебя уже третий день к нам ссылают?

— Госзаказ, — одновременно выдали Дмитрий и Анна, переглянулись и рассмеялись.

— Ясно, — хмыкнула хранительница, смерив молодежь снисходительным понимающим взглядом. — А у вас, Фаркас, вероятно еще и личные интересы?

Женщина подмигнула менеджеру по персоналу, и Ане показалось, что в темных глазах Дмитрий промелькнуло смущение человека, которого только что вывели на чистую воду.

— Ладно, раз внезапно у меня нет дефицита в помощниках, помогите Орловой сами — макулатура из нулевых убрана подальше, мне туда и залезать страшно, — сотрудница махнула рукой куда-то вглубь стеллажей. — Первые контракты по освоению промзоны в Семиозерье должны быть в коробках с черной крышкой и маркировкой «сентябрь/октябрь двухтысячного». Правила вы знаете: ничего из архива не выносить, сохранять порядок сортировки документов и убрать на место в том же виде, как взяли. Только в случае с этими древними летописями можете еще пыль протереть, я не возражаю.