— Но в сценарии написано про величие миссии… Консультанты из ЦК говорили про освободительный характер похода…

— Плевать на консультантов, — Владимир Игоревич грубо схватил артиста за ворот дорогим собольим тулупом. — Ермак Тимофеевич — не святой. Ермак — пират. Убийца. Человек, у которого за спиной — царская петля и плаха, а впереди — стрелы Кучума и ледяная бездна. Выбор прост: или сдохнуть на дыбе в Москве, или сдохнуть свободным в Сибири. Где отчаяние? Где звериная злоба? Где страх, превращенный в ярость?

Леманский дернул ворот, разрывая верхнюю пуговицу. Ткань затрещала.

— Расстегнуть. Снять шапку. Волосы должны быть сальными, спутанными. Лицо — в саже. Это не парад. Это бегство в неизвестность.

Владимир подошел к жаровне, зачерпнул горсть остывшей золы и, не давая опомниться, мазнул грязной ладонью по лицу актера. Черные полосы перечеркнули высокий лоб и щеки.

— Вот теперь появляется фактура. Взгляд. Убрать этот комсомольский задор. Нужен взгляд волка, загнанного в угол. Взгляд человека, который уже умер внутри и потому ничего не боится. Конкистадор. Кортес в снегах. Понятна задача?

Артист тяжело задышал. Унижение и злость на режиссера сделали свое дело. В глазах появился недобрый, колючий блеск. Челюсти сжались, играя желваками.

— Дайте текст, — прохрипел сибиряк. — Тот, новый.

Леманский протянул смятый лист бумаги, исписанный карандашом. Текст был переписан за пять минут до начала смены. Никакого пафоса. Никаких слов о Родине. Только голая, страшная правда.

— Читать не как речь. Читать как приговор. Себе и войску.

Актер пробежал глазами по строкам. Плечи ссутулились. Фигура налилась тяжестью. Человек в центре шатра изменился. Исчез артист. Появился атаман.

— Мотор! — крикнул Владимир, отступая в тень.

Камера зажужжала. Ермак медленно поднял голову. Взгляд из-под нависших бровей был страшен.

— Дороги назад нет, — голос звучал глухо, как стук земли о крышку гроба. — Там, за Камнем, нас ждут только волки да смерть. Царь нас проклял. Бог нас забыл. Черт нам не брат.

Атаман сделал шаг к камере, глядя прямо в объектив, словно заглядывая в душу каждому зрителю.

— Мы пойдем в ночь. Мы будем жрать кору и пить кровь, чтоб не замерзнуть. Многие лягут в снег. Но тот, кто дойдет… тот, кто выживет… тот станет вечным. Мы возьмем эту землю не для царя. Мы возьмем Сибирь, потому что нам больше некуда идти.

Пауза повисла в шатре, плотная, звенящая. Слышно было только треск углей и вой ветра.

— Кто со мной — тот в петлю не полезет. А кто струсит — того сам пришибу.

Актер выхватил нож и с силой вонзил лезвие в деревянный столб, поддерживающий свод шатра. Клинок вошел по рукоять, вибрируя со звоном.

За пологом шатра, где в ожидании массовки мерзли солдаты срочной службы, воцарилась тишина. Десять тысяч человек, слышавшие этот монолог через усилители, перестали курить и переминаться с ноги на ногу. Слова, лишенные лживой позолоты, ударили в самую суть. В этих словах была правда мужского братства перед лицом гибели. Солдаты, одетые в кафтаны, вдруг почувствовали себя не статистами, а частью того самого обреченного, но великого отряда.

Владимир Игоревич смотрел на монитор. Картинка была темной, контрастной, пугающей. Лицо Ермака, перемазанное сажей, с горящими глазами фанатика, гипнотизировало. Это был антигерой, которого полюбит нация. Не добрый дедушка из учебника, а жестокий, сильный вожак, способный переломить хребет истории.

— Снято, — выдохнул Леманский. — Оставить этот дубль.

Актер стоял, тяжело дыша, не в силах выйти из образа. Рука все еще сжимала рукоять ножа. Владимир подошел и молча положил руку на плечо «атамана».

— Сегодня родилась легенда, — тихо произнес Архитектор. — Завтра этот взгляд будет сниться всей стране.

Снаружи, в лагере, послышался гул одобрения. Солдаты, нарушая дисциплину, начали бить древками пик о мерзлую землю. Глухой ритм ударов слился с сердцебиением ночи. Ермак был принят войском. Иллюзия стала плотью. Смена завершилась рождением нового идола — мрачного, опасного, но бесконечно притягательного в своей дикой силе.

Свинцовые воды Иртыша, уже подернутые у берегов тонкой, хрусткой коркой первого льда, катили тяжелые волны мимо места, назначенного судьбой стать точкой сшивки двух цивилизаций. Низкое, серое небо нависало над рекой, грозясь вот-вот обрушить на землю снежную бурю. На глинистом берегу, изрытом тысячами сапог и копыт, замерли две людские лавины. Десять тысяч человек, облаченных в железо и меха, ждали сигнала не к киносъемке, а к настоящей, яростной схватке.

Владимир Игоревич стоял по пояс в ледяной воде, одетый в прорезиненный рыбацкий костюм поверх теплого бушлата. Холод пробирал до костей, сводил мышцы судорогой, но Архитектор не чувствовал боли. Взгляд был прикован к монитору портативного визира, укрытого от брызг пластиковым кожухом. Сегодня снималась кульминация. Битва, которая должна была объяснить нации смысл слова «Империя».

— Приготовиться к сшибке! — голос, усиленный мегафонами, разнесся над рекой, перекрывая шум ветра. — Пиротехники, готовность номер один! Камера «Стрела» — на исходную!

Над полем, натянутая на стальных тросах, зависла хищная тень главной камеры. Аппарат напоминал коршуна, высматривающего добычу. Оператор, управлявший полетом с пульта на берегу, ждал команды спустить механическую птицу в самый центр мясорубки.

Леманский поднял руку с зажатой ракетницей. Зеленый шар с шипением рванул в свинцовое небо, оставляя за собой дымный хвост.

Земля дрогнула.

Две стены — казачья, ощетинившаяся пиками и стволами пищалей, и татарская, сверкающая кривыми саблями — ринулись навстречу друг другу. Рев десяти тысяч глоток ударил по перепонкам физической волной. Это был не актерский крик. Это был утробный, звериный вой, рождающийся в момент, когда инстинкт самосохранения отключается, уступая место инстинкту убийства.

Столкновение произошло с тошнотворным звуком удара мяса о железо. Первые ряды были сметены, втоптаны в вязкую, чавкающую глину. Строй рассыпался. Начался хаос.

— Камеру вниз! — заорал Владимир в рацию. — В самую гущу! Мне нужно видеть глаза!

«Стрела» камнем рухнула с небес, проносясь в сантиметрах от голов сражающихся. Объектив фиксировал страшные детали. Здесь не было красивого фехтования, принятого в историческом кино. Здесь царила грубая, неэстетичная смерть. Удар прикладом в лицо, хруст выбитых зубов, удушающий захват, свалка, где люди катались в грязи, пытаясь выдавить противнику глаза.

Владимир требовал «мяса», и массовка, разгоряченная боем, давала требуемое. Солдаты, забыв, что в руках бутафория (хотя многие бердыши были пугающе тяжелыми), лупили друг друга с остервенением. Адреналин стирал грань между игрой и реальностью.

Вдоль береговой линии прогремели взрывы. Пиротехники не жалели зарядов. Столбы земли, смешанной с водой и огнем, взметнулись в воздух, осыпая сражающихся черным дождем. Деревянные струги, причаленные к берегу, вспыхнули, как спички, политые напалмом. Жар огня смешался с ледяным дыханием реки.

— Рапид! — скомандовал Леманский. — Включить сверхскоростную съемку!

Камеры перешли в режим замедленного времени. Теперь на пленке каждое мгновение растягивалось, превращаясь в жуткую, завораживающую картину. Капли крови, вылетающие из разбитого носа, висели в воздухе рубиновыми бусинами. Искаженное криком лицо казака застыло в маске античной трагедии. Падение всадника вместе с лошадью в воду превратилось в балет смерти. Брызги разлетались, сверкая как бриллианты, вокруг тонущих тел.

Леманский видел в этом не насилие, а алхимию. В грязи и крови Иртыша происходила плавка. Русские и татары, убивая друг друга, становились единым целым с этой землей. Вражда сплавляла народы крепче дружбы.

В центре кадра, среди дыма и гари, разыгрывалась главная символическая сцена. Знаменосец Ермака, сраженный стрелой, выронил стяг с ликом Спаса Нерукотворного. Тяжелое полотнище рухнуло в грязь, смешиваясь с истоптанным снегом.