Леманский подошел к окну. В разрыве метели на мгновение показались огни огромного комбината. Дымы из труб уходили в черное небо, напоминая колонны, подпирающие свод мира. Огромная страна жила в ритме тяжелого молота, и задача состояла в том, чтобы заставить этот молот чеканить изящные детали для «Горизонта».

Внутренний цинизм, ставший второй натурой, подсказывал: старая гвардия не примет идеи тепла и уюта добровольно. Для людей, привыкших измерять успех миллионами тонн чугуна, маленький деревянный ящик с янтарным экраном казался ересью. Значит, следовало использовать язык, понятный Барыкову и ему подобным — язык силы и абсолютной целесообразности.

Владимир Игоревич открыл сейф, встроенный в стенку вагона. Внутри лежала коробка с первым серийным «Горизонтом». Этот аппарат должен был стать главным свидетелем в предстоящем процессе над прошлым.

— Завтра этот завод начнет умирать в своем прежнем виде, — прошептал Владимир, закрывая дверцу сейфа. — И завтра же начнется его новое рождение.

Поезд начал замедлять ход. Скрежет тормозов оледенелых колодок отозвался в вагоне резким визгом. Станция «Свердловск-Товарный» встретила прибывших ослепительным светом прожекторов и неистовым лаем охранных псов. Владимир Игоревич надел тяжелое пальто, поправил воротник и шагнул к выходу. Впереди ждал холод цехов, запах мазута и битва, исход которой должен был осветить миллионы домов по всей стране. Мандат в кармане грел грудь, но решимость в глазах была тверже любой бумаги. Архитектор иллюзий вступал на землю металла, чтобы превратить его в свет.

Рассвет над Свердловском занимался серый, тяжелый, пропитанный гарью и металлической крошкой. Завод «Красный Тяжмаш» встречал прибывшую делегацию грохотом молотов, сотрясавшим промерзшую землю на километры вокруг. Огромные бетонные корпуса, похожие на крепости индустриальной эпохи, возвышались среди снежных заносов. У главных ворот под ржавой вывеской с орденами стоял директор Барыков. Кряжистая фигура в потертом кожаном пальто, лицо, иссеченное морщинами, как кора старого дуба, и холодные, прищуренные глаза человека, привыкшего командовать армиями рабочих.

Владимир Игоревич сошел с подножки автомобиля. Морозный воздух мгновенно обжег легкие, но взгляд остался неподвижным. Сопровождающие лица и охрана замерли в нескольких шагах позади. Между двумя лидерами — представителем новой, телевизионной власти и хозяином стальной империи — мгновенно возникло невидимое поле напряжения.

— Шесть утра, как и договаривались, Барыков, — Владимир Игоревич нарушил тишину. Голос прозвучал сухо, перекрывая отдаленный гул цехов.

— Завод работает круглосуточно, ждать не привыкли, — буркнул директор, не протягивая руки. — Пойдем в литейный. Там как раз плавка. Посмотришь, чем живет настоящий Урал, а не московские студии.

Путь через территорию напоминал марш по полю боя. Всюду громоздились стальные заготовки, башни танков, измазанные консервационной смазкой, и огромные шестерни. Литейный цех встретил адским жаром и оранжевыми сполохами расплавленного металла. Воздух был настолько плотным от сажи, что свет прожекторов с трудом пробивал задымленное пространство. Барыков поднялся на железный мостик, нависающий над ковшами, и указал вниз.

— Видишь это, Леманский? Здесь рождается мощь. Сталь. Броня. Опора государства. А теперь скажи в лицо этим людям, что половину мощностей нужно отдать под производство твоих щелкунчиков в деревянных коробках. Скажи, что вместо деталей для Т-54 мы будем штамповать транзисторы и полировать шпон.

Рабочие у печей замерли, вытирая пот со лбов закопченными рукавицами. Сотни глаз устремились на человека в дорогом пальто. Владимир Игоревич медленно поднялся на мостик и встал рядом с директором.

— Броня защищает границы, Барыков. Но броня не дает смысла жизни внутри этих границ, — Владимир Игоревич выдержал паузу, глядя прямо в глаза старого зубра. — Танки стоят в ангарах, а люди возвращаются в пустые бараки. Народ устал от войны и бесконечного ожидания счастья. «Горизонт» — это не игрушка. Это окно в мир, который мы обещали построить. И если «Красный Тяжмаш» не способен освоить выпуск высокотехнологичных плат, значит, завод отстал от времени.

— Да как ты смеешь! — лицо Барыкова налилось багровым цветом. — Здесь каждый станок полит кровью в сорок третьем! Мы план по металлу перевыполняем на двадцать процентов! Убирайся со своими стекляшками обратно в Москву, пока я не распорядился спустить собак!

Тишина, последовавшая за этим криком, была страшнее грохота печей. Владимир Игоревич не шелохнулся. Из внутреннего кармана была медленно извлечена папка из красной кожи. Мандат, подписанный лично Первым секретарем, лег на железные перила.

— Барыков Семен Петрович, — голос Леманского стал ледяным, лишенным всяких эмоций. — За систематический саботаж программы государственной важности, за препятствование техническому прогрессу и игнорирование директив Президиума объявляется отстранение от должности директора завода. С этой минуты управление предприятием переходит к специальной комиссии. Приказ о передаче дела в прокуратуру уже находится в Свердловском управлении ГБ.

Директор пошатнулся, словно от физического удара. Тяжелая рука вцепилась в поручень так, что побелели суставы. Рабочие внизу начали глухо переговариваться. Но охрана, прибывшая с Леманским, уже заняла позиции у выходов с мостика.

— Ты не можешь… Я со Сталиным здесь… — голос Барыкова сорвался на хрип.

— Время Сталина закончилось, — Владимир Игоревич забрал документ. — Наступило время телевидения. Наступило время «Горизонта». Степан, заноси аппарат.

С лестницы поднялся Степан, неся коробку с первым серийным телевизором. Прямо здесь, на грязном железном настиле, среди искр и жара, коробка была вскрыта. Владимир Игоревич сам воткнул вилку в силовую розетку, подготовленную техниками заранее. Экран прогрелся, и в адском полумраке цеха вспыхнуло мягкое янтарное сияние. На экране возникла улыбающаяся дикторша в праздничном платье, рассказывающая о достижениях науки.

Контраст был чудовищным. Грубый, черный мир стали встретился с эфирной легкостью новой эры. Рабочие начали медленно подходить к мостику, завороженно глядя на светящуюся картинку. Барыков стоял в стороне, превратившись в тень самого себя. Его время, время чистого металла, рухнуло под натиском луча кинескопа.

— Завтра в цеху номер восемь начнется монтаж сборочной линии «Горизонт», — Владимир Игоревич обратился к притихшим рабочим. — Те, кто освоит электронику, получат двойной оклад. Стране нужны не только танки. Стране нужен свет в каждом доме. Кто со мной?

Первая пара рук поднялась из толпы литейщиков. Затем еще одна. Владимир Игоревич смотрел на этот лес рук, чувствуя холодное удовлетворение. Хребет старой гвардии был сломан публично и беспощадно. Промышленный бунт закончился, не успев начаться. Архитектор иллюзий захватил сердце Урала, превратив кузницу брони в мастерскую грез. Глава завода «Красный Тяжмаш» медленно побрел к выходу, а в центре литейного цеха продолжал сиять янтарный экран, предвещая начало великой телевизионной инвазии.

Мазутная копоть литейного цеха сменилась едким запахом хлорного железа и свежей масляной краски. Восьмой корпус «Красного Тяжмаша», еще вчера хранивший в пролетах тяжелые заготовки для бронеплит, преобразился до неузнаваемости. Огромные окна отмыли от многолетней грязи, впустив внутрь холодный, но яркий свет уральского марта. Владимир Игоревич распорядился застелить полы диэлектрической резиной и установить над верстаками мощные лампы дневного света, создавая подобие стерильной операционной внутри индустриального гиганта.