— Я сделал выбор, — Владимир повернулся к ней. В его глазах не было ни раскаяния, ни боли. Только бесконечная усталость человека, который несет на плечах небо. — И ты знала, на что мы идем. Когда я жег пленки на Шаболовке, когда я шел по головам — я делал это, чтобы у нас был этот дом.

— У нас нет дома, — Алина горько усмехнулась и указала на телевизор. — У нас есть только трансляция.

Она развернулась и ушла в свою мастерскую, плотно закрыв дверь. Владимир остался стоять в темноте гостиной. На экране его двойник продолжал улыбаться миллионам людей, обещая им светлое будущее.

Он подошел к телевизору и положил руку на теплый кинескоп. Статическое электричество кольнуло пальцы. Владимир почувствовал странное, пугающее родство с этим стеклянным ящиком. Он сам стал этим ящиком — источником света, который не греет.

Из детской донесся короткий плач и тут же стих. Владимир сделал шаг к двери, но остановился. Он понял, что не знает, что сказать сыну. Любое его слово теперь звучало как цитата из передовицы. Он отредактировал себя так глубоко, что живая ткань души была заменена магнитным слоем ленты.

Он сел в кресло, которое только что покинула жена. В комнате было холодно. Останкинская башня за окном пронзала ночь, и Владимир знал, что сейчас, в эту самую секунду, тысячи людей засыпают с его именем на устах, завороженные его ложью.

— Пусть так, — прошептал он в пустоту. — Если это цена — я ее заплачу.

Владимир Леманский, хозяин империи иллюзий, сидел в своем роскошном мраморном склепе, окруженный призраками семьи, которую он принес в жертву своей великой вертикали. Он был победителем. И он был абсолютно один.

Дача в Валентиновке тонула в сизо-черном мареве подмосковной ночи. Заиндевевшие сосны стояли недвижно, напоминая зазубренные копья, охраняющие покой хозяина. Снег под ногами скрипел сухо и враждебно. Владимир Игоревич сидел в глубоком плетеном кресле на веранде, набросив на плечи тяжелую дубленку. Перед глазами расстилалась пустота зимнего сада, разрезаемая лишь тусклым светом единственного фонаря у ворот.

Скрежет тормозов за забором нарушил мертвую тишину. Тяжелая калитка лязгнула, пропуская гостя. Дмитрий Трофимович Шепилов шел по дорожке медленно, кутаясь в длинное пальто с каракулевым воротником. Бывший покровитель выглядел осунувшимся; в движениях сквозила неуверенность человека, внезапно осознавшего, что почва под ногами превратилась в зыбучий песок.

— Не спится, Владимир? — Шепилов остановился у ступеней веранды, тяжело дыша. Пар от дыхания густым облаком повис в морозном воздухе.

— Воздух здесь чище, чем на Шаболовке, Дмитрий Трофимович, — ответил Леманский, не поднимая головы. Голос звучал ровно, как гул работающего трансформатора. — Проходите. Чай остыл, но коньяк еще сохранил градус.

Шепилов поднялся на веранду и присел на край соседнего стула. Старый партиец долго молчал, вглядываясь в профиль человека, которого сам когда-то вытащил из безвестности.

— В Кремле шепчутся, — начал наконец Шепилов, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Говорят, Останкинский узел стал государством в государстве. Жалуются, что спецотдел «Зеро» перехватывает доклады раньше, чем те попадают на стол к Первому. Никита Сергеевич недоволен такой осведомленностью. Слишком много власти в одних руках, Володя. Слишком много.

Владимир медленно повернул голову. В полумраке глаза казались двумя бездонными провалами, лишенными тепла.

— Власть — это не кабинет и не мандат, Дмитрий Трофимович. Власть — это монополия на интерпретацию событий. Если я завтра решу, что курс партии сменился, через час об этом будет знать каждый обладатель телевизора. А через два часа это станет единственно возможной реальностью. Вы сами учили: идеология должна быть наступательной. Вот я и наступаю. По всем фронтам.

— Ты заигрываешься! — Шепилов ударил ладонью по столу, заставив бокалы жалобно звякнуть. — Партия дала тебе ресурсы, чтобы ты был ее голосом, а не ее судьей. Есть мнение, что пришло время вернуть телецентр под прямой контроль Комитета. Подготовка кадров, цензура, технические частоты — всё должно быть прозрачным.

Леманский цинично усмехнулся. Рука потянулась к портфелю, лежавшему на скамье. На свет появилась тонкая папка из серого картона без надписей и грифов.

— Прозрачность — вещь опасная, — Владимир положил папку перед Шепиловым. — В этом отчете — записи ваших телефонных разговоров с антипартийной группой. Даты, фамилии, содержание бесед о «кукурузном авантюризме». Степан проделал отличную работу. Мои инженеры научились снимать сигнал прямо с телефонных жил, не выходя из аппаратной.

Шепилов замер. Лицо мгновенно приобрело землистый оттенок. Пальцы, потянувшиеся к папке, мелко задрожали.

— Откуда… Это же провокация, — пробормотал бывший идеолог, не решаясь открыть документ.

— Это технология, — отрезал Владимир. — Пока вы плели интриги в кулуарах, я строил систему, которая видит сквозь стены. Вы создали монстра, Дмитрий Трофимович. Теперь этот монстр смотрит на вас через объектив каждой камеры. Мой отдел «Зеро» — это больше не техническая служба. Это глаза и уши империи, которые подчиняются только мне.

Владимир встал, возвышаясь над гостем. Дубленка делала фигуру еще более массивной, почти пугающей.

— Поезжайте домой. И забудьте дорогу в Останкино. Ваше время закончилось в тот момент, когда в небе засияла моя антенна. Теперь я решаю, кто останется в кадре, а кто отправится в архив вечного забвения. И поверьте, вычеркнуть человека из памяти народа через телевизионную помеху гораздо проще, чем через расстрельный подвал.

Шепилов поднялся, едва держась на ногах. Взгляд старика метался по темному саду, словно ища спасения, но повсюду чудились скрытые микрофоны и невидимые наблюдатели.

— Ты дьявол, Леманский, — выдохнул Шепилов, отступая к лестнице. — Ты построил идеальную тюрьму из света и звука. Но помни: надзиратели в таких тюрьмах сходят с ума первыми.

— В этой тюрьме тепло и показывают красивые фильмы, — Владимир смотрел вслед уходящему покровителю. — Людям это нравится. А надзиратель… надзиратель просто делает монтаж.

Когда звук машины затих вдали, Владимир снова сел в кресло. Мороз крепчал. Леманский чувствовал полное, ледяное удовлетворение. Последняя нить, связывавшая с прошлым и обязательствами перед системой, оборвалась. Теперь впереди была только абсолютная вертикаль башни, пронзающая небо.

Он посмотрел на часы. В Останкино как раз начинался ночной профилактический прогон. Где-то там, в эфирной пустоте, уже рождались новые мифы, которые завтра станут законом. Владимир Леманский, антигерой новой эры, закрыл глаза, вслушиваясь в пение ветра. Он был один, но в этом одиночестве заключалась власть, превосходящая человеческое понимание. Конец союзов. Начало абсолютной диктатуры образа.

Подвальные этажи Останкинского телецентра дышали жаром мощных вычислительных ламп и монотонным стрекотом магнитофонных катушек. Здесь, за бронированными дверями спецотдела «Зеро», не было места государственному глянцу. В воздухе стояла густая смесь запахов канифоли, машинного масла и крепкого табака. Владимир Игоревич шел по коридору, и его отражение в полированных панелях приборов казалось чужим, вытянутым и холодным.