— Вы рискуете, Владимир, — глаза Гилмора блеснули. — Ваши… кураторы могут не одобрить такую самодеятельность.

— Кураторы любят результат, Артур, — Владимир перешел на доверительный шепот. — Им нужна лучшая картинка в мире. Как я ее получу — их волнует мало, пока в эфире сияет лик вождя. Мы с вами деловые люди. Вы получаете «советский секрет», я получаю американское стекло.

— Я должен согласовать это, — Гилмор выпрямился, его улыбка стала более официальной. — Но думаю, мы найдем общий язык.

— Не сомневаюсь. Пришлите каталоги «RCA» в мой офис на Шаболовке. Официально, как дар культурного фонда.

Когда американец отошел, Владимир почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Степан, стоявший у колонны, едва заметно кивнул. Операция «Дипломатический капкан» началась. Леманский вербовал западную разведку «втемную», заставляя их спонсировать его техническое превосходство в обмен на фальшивку.

Он понимал, что идет по лезвию ножа. Любая ошибка — и его обвинят в измене. Но в этом и заключался его новый, обостренный цинизм: он не боялся системы, потому что он стал ее незаменимой частью. Он использовал ресурсы врага, чтобы укрепить собственную вертикаль, превращая международный шпионаж в отдел снабжения своего телецентра.

— Ты играешь с чертями, Володя, — прошептал подошедший Степан, когда они вышли в гардероб.

— Черти тоже хотят смотреть кино в хорошем качестве, Степа, — ответил Владимир, надевая пальто. — Гилмор думает, что купил ключ к нашему шифру. На самом деле он просто оплатил нам лучшую оптику для камер Хильды. Завтра подготовь канал для приема груза. И проследи, чтобы МГБ получили «правильную» версию этого разговора. Мы — защитники приоритета советской науки, которые выманивают секреты у империалистов.

Леманский сел в машину. Москва проплывала мимо — темная, заснеженная, величественная. Он чувствовал, как его власть укореняется в этой земле, прорастая сквозь фундаменты башен и дипломатические интриги. Он больше не был зрителем истории. Он был ее режиссером, и даже ЦРУ теперь играло в массовке его грандиозного спектакля.

Подмосковная дача в Завидово тонула в густом хвойном тумане, сквозь который едва пробивался желтый свет фонарей у высокого забора. Здесь не было московского глянца, только запах печного дыма, сырой сосны и той специфической, давящей тишины, которая окружает людей, принимающих решения за миллионы других. Владимир Игоревич шел по дощатому настилу к небольшому флигелю, в руках он сжимал плоскую металлическую коробку с бобиной 16-миллиметровой пленки.

Его ждали. В комнате, заставленной добротной, но безвкусной мебелью, пахло жареным мясом и крепким чаем. Хозяин дачи — человек с грузными плечами и живыми, хитрыми глазами — сидел у камина, накинув на плечи старый китель. Это был Никита Сергеевич, чей голос всё чаще звучал как окончательный приговор в кулуарах власти.

— А, «электронный пророк» приехал, — Хрущев кивнул на свободное кресло. — Проходи, Владимир Игоревич. Рассказывай, чем народ травить собираешься. Или лечить?

Леманский сел, не дожидаясь повторного приглашения. Он не суетился. В этой обстановке излишняя почтительность выглядела бы как слабость, а Владимир давно приучил себя к мысли, что он — единственный обладатель ключей от будущего.

— Я привез вам зеркало, Никита Сергеевич, — Владимир аккуратно поставил коробку на стол. — Но это необычное зеркало. В нем вы увидите не того человека, который сидит передо мной, а того, за кем народ пойдет в огонь и в воду.

Хрущев нахмурился, в его взгляде мелькнула тень подозрительности.

— Ты мне эти штучки брось, Леманский. Я не актер из МХАТа. Я делом занят.

— Именно поэтому вам нужно телевидение, — Владимир встал и начал заряжать пленку в портативный проектор, стоявший в углу. — Раньше вождь был иконой на стене. Далеким, недосягаемым, застывшим в гипсе. Но время икон прошло. Наступает время живых лиц.

Луч проектора пронзил полумрак комнаты, ударив в белую простыню, натянутую на стене. На экране появилось лицо Хрущева. Но это был не тот Хрущев, которого привыкли видеть в хрониках — суетливый, иногда нелепый в своих широких штанах. На экране был лидер.

Владимир использовал всё свое знание оптики и психологии восприятия. Ракурс был взят чуть снизу, придавая фигуре монументальность, но не тяжесть. Мягкий контровой свет скрывал одутловатость щек и акцентировал внимание на глазах — живых, энергичных, полных народной мудрости. Монтажные склейки были сделаны в ритме биения сердца. Каждое движение руки, каждый наклон головы выглядели как проявление непреклонной воли.

— Посмотрите, как вы говорите о кукурузе или о жилье, — тихим, гипнотическим голосом комментировал Владимир. — Мои камеры убрали лишнее. Они оставили только суть. Здесь вы не чиновник. Здесь вы — отец нации, который знает цену хлеба.

Хрущев смотрел на экран, не отрываясь. Его пальцы, барабанившие по подлокотнику, замерли. Он видел себя — и этот «себя» ему безумно нравился. Это было искушение, против которого не мог устоять ни один политик в истории.

— Это… это я? — пробормотал он, когда пленка закончилась и экран погас, оставив лишь белое прямоугольное пятно.

— Это тот вы, которого увидит страна через три месяца, когда мы достроим Останкинский узел, — Владимир подошел к Хрущеву, глядя ему прямо в глаза. — Без моих камер вы останетесь просто одним из многих в Президиуме. С моими камерами — вы станете единственным. Я могу сделать вашу речь музыкой, а ваш жест — законом. Но для этого мне нужен абсолютный контроль над Шаболовкой. Никаких проверок МГБ, никаких «консультантов» из Комитета. Только вы и я.

Хрущев долго молчал, глядя в гаснущие угли камина. Он понимал, что этот человек в безупречном костюме предлагает ему не просто пропаганду, а новую технологию власти. Власти над душами, а не только над телами.

— Ты опасный человек, Леманский, — наконец сказал Никита Сергеевич, и в его голосе не было угрозы, только признание силы. — Ты хочешь быть моим личным богом из машины?

— Я хочу быть архитектором вашего успеха, — Владимир цинично склонил голову. — Пока вы на экране выглядите как мессия, я в безопасности. Нам выгоден этот союз. Вы даете мне ресурсы и свободу, я даю вам бессмертие в глазах народа.

Хрущев резко встал, подошел к столу и налил два стакана чая. Один он пододвинул Владимиру.

— Завтра Шепилов получит распоряжение. Шаболовка переходит в твое единоличное подчинение. Делай свою башню. Делай свои передачи. Но помни: если народ меня разлюбит — я первым делом разобью это твое «зеркало».

— Народ вас не разлюбит, — Владимир принял стакан, и его пальцы были абсолютно спокойны. — Потому что я не дам ему такой возможности. Мы будем показывать им любовь в прайм-тайм ежедневно.

Леманский выходил из дачи, чувствуя, как морозный воздух наполняет легкие. Четвертая сцена его триумфа завершилась полной капитуляцией будущего вождя перед магией люминофора. Владимир стал не просто режиссером — он стал личным цензором и творцом имиджа верховной власти. Теперь за его спиной стоял не только Шепилов, но и вся мощь формирующегося культа новой эпохи.