Дмитрий Шепилов сидел за своим столом, заваленным папками. Свет настольной лампы выхватывал только его усталое лицо и тонкую стопку листов, скрепленных канцелярской скрепкой. Сверху на листах Владимир успел разглядеть размашистую резолюцию, выведенную красным карандашом.

— Садитесь, Владимир Игоревич, — Шепилов не поднял глаз, продолжая что-то подчеркивать в документе. — В ногах правды нет, хотя некоторые ваши коллеги считают, что вы ее слишком быстро ищете.

Леманский сел, сохраняя идеальную выправку. Он не спрашивал, зачем его вызвали. В таких кабинетах пауза была инструментом, и Владимир владел им не хуже хозяина.

— Вот, полюбуйтесь, — Шепилов наконец отодвинул стопку листов к краю стола. — Коллективное письмо. Подписано уважаемыми людьми. Академики, пара народных артистов, пара старых большевиков. Все обеспокоены одним и тем же: идеологическим вектором вашего нового телевидения.

Владимир даже не прикоснулся к письму.

— И в чем же обвиняют вектор, Дмитрий Трофимович? В том, что он слишком прямой?

Шепилов усмехнулся, но глаза остались холодными.

— Пишут, что в передаче вашей помощницы… Хильды Карловны… слишком много «западничества». Почему в выпуске об электричестве не было сказано ни слова о приоритете Лодыгина над Эдисоном? Почему опыты Фарадея показываются с таким восторгом, будто это достижения нашего завтрашнего дня? Цитирую: «Леманский под прикрытием науки транслирует преклонение перед чуждой эстетикой».

Владимир вздохнул, глядя на красную резолюцию.

— Мы показываем законы природы, а у электрона нет партийного билета. Если мы будем превращать каждую минуту эфира в лекцию о приоритетах, люди перестанут верить в саму науку. Они увидят пропаганду там, где должны видеть чудо познания.

— Вы играете с огнем, Владимир, — Шепилов постучал пальцем по столу. — Сейчас не пятьдесят второй год, но бдительность никто не отменял. Ваша «латышка» слишком хороша в кадре. Слишком убедительна. Люди пишут, что она говорит о физике так, будто это поэзия. А у нас поэзия должна быть направлена на созидание коммунизма, а не на любование искрами в темной комнате.

Леманский наклонился вперед, понизив голос.

— Дмитрий Трофимович, давайте говорить откровенно. Это письмо — не от академиков. Это письмо от тех, кто боится, что через год их монополия на «правильную истину» закончится. Они боятся, что телевидение станет слишком популярным, слишком живым. Мои коллеги с «Мосфильма» очень не хотят, чтобы у них появился конкурент, которого нельзя вырезать монтажными ножницами.

Шепилов откинулся в кресле, рассматривая Леманского как сложную шахматную задачу.

— Вы умны, Владимир Игоревич. Слишком умны для простого режиссера. Но поймите и меня. Я ваш щит перед Никитой Сергеевичем. Но если этот щит начнут пробивать со всех сторон доносами о «космополитизме», я не смогу вас защищать вечно. Нам нужен баланс.

— Я дам вам баланс, — быстро ответил Владимир. — Следующий выпуск будет посвящен русской инженерной школе. Но я сделаю это так, что зритель будет гордиться не по приказу, а по велению сердца. Я приглашу в студию живого конструктора с завода, и он расскажет, как он строит лучшие в мире станки. Не по бумажке, а своими словами. Это и будет лучшая идеология.

Шепилов долго молчал, барабаня пальцами по подлокотнику. Гул тишины в кабинете нарастал. Наконец он взял письмо и медленно убрал его в нижний ящик стола.

— Хорошо. Работайте. Но учтите: к вам прикрепят консультанта от Комитета по радиовещанию. Некоего Короткова. Он будет вычитывать сценарии. Не спорьте с ним по мелочам, Владимир. Отдайте ему форму, чтобы сохранить суть. И… присмотрите за своей Хильдой. Пусть в следующем эфире на ней будет значок ударника труда или хотя бы меньше этого «европейского лоска».

Владимир поднялся, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость, которую он привык прятать за маской вежливости.

— Я вас услышал, Дмитрий Трофимович. Мы сделаем всё, чтобы наука выглядела… патриотично.

— Идите, Леманский. И помните: телевидение — это не только ваше окно в мир. Это еще и глазок, через который мир смотрит на вас.

Владимир вышел из кабинета, чувствуя тяжесть в плечах. Он понимал, что первая трещина в его «безопасном мире» появилась именно сейчас. Кляуза на столе — это только начало. Система начала пробовать его на прочность, и простого послезнания здесь могло не хватить. Ему нужно было переиграть их на их же поле, используя телевидение как щит, который невозможно будет пробить, не разрушив саму веру людей в новую, светлую жизнь.

Он спустился по широкой лестнице, вышел на воздух и глубоко вздохнул. Москва жила, не подозревая, что в тишине кабинетов на Старой площади уже начался отсчет времени для его самого дерзкого проекта. Владимир знал: Коротков — это только первый «хвост». Но он также знал, что у него есть то, чего нет у доносчиков — любовь миллионов, которые в следующий четверг снова сядут у экранов, ожидая чуда. И это чудо он им обеспечит, чего бы ему это ни стоило.

Студия на Шаболовке встретила Владимира непривычным напряжением. Запах канифоли и пыльных декораций теперь смешивался с едким ароматом дешевых папирос «Беломор», которые методично дымили в углу аппаратной. Виновником этого амбре был Коротков — человек в невзрачном сером пиджаке, чье лицо обладало той самой специфической стертостью, которая отличает профессиональных бдителей чистоты рядов. Он сидел за пультом, положив перед собой красный карандаш, и медленно, с расстановкой, листал сценарий вечернего выпуска.

Хильда стояла в центре павильона, застыв рядом с установкой для демонстрации электролиза. Ее пальцы, обычно уверенно порхавшие над приборами, сейчас неподвижно лежали на краю стола. Степан, стоявший за камерой, свирепо жевал губу, и Владимир видел, как оператор то и дело бросает на Короткова взгляды, какими на фронте провожают вражеского корректировщика.

— Владимир Игоревич, — голос Короткова был сухим, как треск старого реле. — Вот здесь, на пятой странице. Хильда Карловна говорит о «всемирном законе сохранения энергии». Слово «всемирный» мы заменим на «фундаментальный», а далее добавим абзац о том, что именно в работах наших ученых этот закон нашел наиболее полное и правильное материалистическое обоснование.

Владимир вошел в аппаратную, мягко прикрыв за собой дверь. Он встал за спиной цензора, глядя на страницы, уже испещренные кровавыми пометками.

— Михаил Петрович, — голос Леманского звучал вкрадчиво и спокойно. — Это научная программа. Терминология подбиралась так, чтобы школьник пятого класса не заснул через три минуты. Если мы начнем вставлять туда политическую философию каждые два предложения, ритм передачи рассыплется. Зритель почувствует фальшь.

Коротков медленно повернулся, подняв глаза. В них не было злобы — только бесконечная, тупая уверенность в своей правоте.

— Зритель, Владимир Игоревич, должен чувствовать не ритм, а уверенность в приоритете социалистической науки. Ваша… сотрудница… — он кивнул в сторону Хильды, — слишком увлекается теорией. А теория без классового подхода — это путь к идеализму. Вот, например, описание опыта. Вы собираетесь показывать разложение воды. Почему бы не упомянуть, что эта технология ляжет в основу наших будущих гидроэлектростанций пятилетки?