Васятка громко заржал.

— Тихо вы, — цыкнул я, подхватывая Ваньку за шиворот. — Тебя, помощник, не клешняков смешить позвали. Беги на берег, сушись.

— Я ж хотел как лучше, — сопел мокрый и чумазый Ванька.

Я переставил вершу сам, крепко вбил колышек, подтянул веревку и еще раз оглядел воду. Все, кажись, вышло ладно.

— Теперь что? — спросил Гришата.

— Теперь уходим, — сказал я. — Ночь за нас поработает. А на рассвете придем и поглядим, кто там к нам пожалует в гости.

— И все? — расстроился Ванька. — Я думал, прямо сейчас мешок раков наловим.

— Это тебе не лавка на базаре, где за копеечку купить можно. Терпение, Ваня.

Домой шли тихо, почти без разговоров, освещая путь лампой. А как дошли, так повырубались влет. Поднял я всех еще затемно, и почти сразу мы двинули проверять, чего нам ночь принесла.

На лугу стояла сырая предрассветная прохлада. Шагали по мокрой от росы траве. Еще на подходе увидели, как над водой стелется туман, и рукав, где мы ставили верши, будто спрятало под белесым покрывалом. Было тихо. Даже птицы еще толком не проснулись.

— Гляди в оба, — шепнул я Ваньке. — И рядом держись.

Сам осторожно подошел к первой верше. Веревка вела под берег, и я, ухватившись, потянул. Сперва шло легко, а потом, как только из воды показался бок, внутри что-то заскребло, забилось, зашевелилось.

— Есть, кажись, — едва не захлопал в ладоши Ванька.

— Не ори, — шикнул я.

Мы вывалили добычу на траву. Пара пескарей, еще какая-то мелкая рыбешка, мусор и девять раков. Не великое богатство, но начало было неплохо.

Один сразу пополз в сторону, подняв клешни. Ванька ткнул в него пальцем и тут же отдернул руку, не дожидаясь щелчка.

— Ух же, злющий какой.

— А ты как думал, — хмыкнул Васятка.

Вторая верша была заметно тяжелее. Раков там набилось почти два десятка, да еще и крупных таких. Усатые, темные, сердитые, они полезли в разные стороны, клацая клешнями и цепляясь за траву. Один вцепился Гришате в сапог.

— Да отвяжись ты, паразит, — зашипел тот, подпрыгивая на одной ноге.

Мы над ним дружно расхохотались.

— Должно хватить, — сказал Васятка, сгребая добычу в корзину. — Еще б третья не подвела.

В третьей было семнадцать раков и два окунька. На мою задумку этого вполне хватало.

— Гриш, а можно одного живым донести? Я Машке покажу. Мы бы его в какой посудине поселили и прикармливали.

— Ваня, это тебе не поросенок, чтоб на откорм держать, — улыбнулся Васятка.

— Можно, Ваня, — сказал я. — Только гляди, чтоб палец тебе твой дружок не отхватил.

Домой возвращались в хорошем настроении. Когда вошли на баз, совсем рассвело. Ванька бегом понесся показывать Машке рака. Та сперва взвизгнула, а потом сразу подалась ближе и уставилась на клешни нового питомца.

Раков и просто так можно было сварить. С укропчиком, с солью, и дело с концом. Все бы и так умяли за милую душу. Но у меня на них нынче был план особый.

Аленка поглядела на меня с прищуром.

— Чего это ты с утра пораньше затеял?

— Настроение хорошее, вот и весь сказ, — ответил я. — Давай-ка, Аленка, не ругайся, а лучше помогай.

Сперва вскипятили большой чугун воды. Клешняков стали ошпаривать партиями, потом давали им немного остыть и принимались за разделку. Головки отламывали, брюшко осторожно надрезали, лишнее выбрасывали, а внутрь набивали промытым пшеном.

Возни вышло немало, но у Аленки дело спорилось. Работали мы за столом возле стряпки. Даже дедушка на запах вышел, принюхался и только одобрительно крякнул.

— Ну, раз уж взялся, не испорть, — сказал он.

— Постараюсь, дедушка.

В котел я кинул лука, посолил воду, потом уложил клешняков рядком и дал им спокойно доходить. Пшено в них распаривалось, и запах пошел такой, что у меня самого чуть слюнки не потекли.

Пока я возился с котлом, Аленка затеяла свое. Услышав, что я праздничный стол собираюсь устроить, она, видать, тоже решила подключиться. Вытащила миску, сметану, муку и принялась делать сладкое тесто.

— Раз уж тебя кухарить потянуло, — сказала она, — то и я детей побалую бобошками.

У нас на Тереке так ласково звали то, что в других краях пампушками зовется. Только наши были помельче, буквально на один укус. Тесто шло почти то же, что и на сладкие лепешки, только Аленка сделала его мягче. Потом отщипывала кусочки и перекатывала в ладонях, припудренных мукой, пока не выходили маленькие ровные колобки.

Машка тут же прилипла к столу.

— А мне можно?

— Тебе можно только смотреть, — отрезала Аленка. — А то налепишь мне тут.

— Ну ма-ам…

— Ладно, иди руки помой, да косынку давай перевяжу, а то растрепа такая мне тут волос натрясет.

Я только усмехнулся. Дети вокруг стола крутились, как мухи возле меда. Ваньке тоже, похоже, эти шарики из теста до зарезу приспичило покатать.

Колобки Аленка усаживала на деревянную доску ровными рядками. Когда набралось их порядком, она поставила большую сковороду и щедро плеснула подсолнечного масла.

Шарики пошли в горячее масло один за другим. Там они быстро вздувались, румянились и начинали аппетитно пахнуть. Аленка вылавливала их шумовкой, давала лишнему маслу стечь обратно, а потом макала бобошки в нардек, арбузный мед, что мы намедни приготовили, и затем посыпала маком.

Машка, не удержавшись, лизнула испачканный палец и зажмурилась от удовольствия.

— Вкусно-то как…

— Ага, — согласился Ванька, уже тянувший шею через стол. — Давайте уже пробовать.

— Сказано было обождать, — буркнул я. — Вот как все за столом соберемся.

Глядя, как на доске растет горка румяных бобошек в маке и нардеке, я вдруг подумал, что скоро ребятне со всей станицы в школу идти. И хорошо бы в первый учебный день угостить их чем-нибудь вот таким.

К обеду на баз стекся весь наш прохоровский совхоз. Дед уселся во главе, рядом Аленка, Машка, Дежневы, Гришата, Васятка, Леня, Тетеревы в полном составе.

Клешняки удались на славу. Возни было много, но понравились они всем без исключения.

— Может, сегодня тоже морды на ночь поставим? — спросил Гришата, улыбаясь.

Я только плечами пожал. Мол, поглядим.

А бобошки и вовсе произвели впечатление. Ванька, слопав две, сразу потянулся за третьей, но Татьяна Дмитриевна без всякой жалости шлепнула его по руке.

— Сладкого много вредно.

За столом засмеялись, а мальчишка только вздохнул, глядя, как Машка демонстративно, не торопясь облизывает свою вторую бобошку. Аленка ей даже на палочку насадила.

И когда народ уже наелся, стал переговариваться, Татьяна Дмитриевна отставила миску, вытерла руки о полотенце и сказала:

— Ну что, Гриша, Алена, спасибо. Удивили. Очень вкусно.

Остальные тут же ее поддержали.

— У нас ведь уже кизил подошел. Да и яблоки можно начинать перерабатывать, пастилу выделывать. Вон, глядишь, и к ярмарке в Пятигорске поспеем.

— Если помощь нужна, говорите, Татьяна Дмитриевна. Тренировки с казачатами, коли будет нужда, на несколько дней перенесем.

— Так чего ж ждать? — сказала она. — Мазанку там уже поставили, печь есть, столы широкие под навесом стоят. Надо начинать. Можешь на первых порах и сам поучаствовать. Все же идея-то с этой пастилой твоя. Да и абрикосовая летом у тебя дивно вышла.

На том и порешили.

Откладывать не стали и уже на другой день я стоял и глядел на ту самую мазанку. Она не для жилья, выполняла хозяйственную роль, но пока погода держалась, работать все равно собирались на улице. Стены из плетня, густо глиной обмазаны и потом побелены. Крыша соломой перекрыта. Спереди большой навес, под ним длинный стол и лавки.

Рядом с навесом стояла уличная печь, побольше, чем наша возле стряпки. Сбоку от нее было сложено все хозяйство для работы: поддоны, тазы, чугуны, пара ящиков с мелочевкой.

Татьяна Дмитриевна тут же подняла деловую суету. Я даже понял, что она, похоже, хочет показать мне, как справляется с этим хозяйством. Быстро распределила всех по местам.