— Мы к Авдотье пойдем, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Помочь надо.

— Идите. Ежели там помощь мужская понадобится, говорите. Мы сейчас свой двор еще раз глянем, потом тоже по соседям двинем.

Долго раздумывать я не стал. Собрал своих хлопцев, и мы начали приводить в порядок сначала наше хозяйство.

Поправили завалившийся плетень, пару кольев заменить пришлось. Яблоньку кое-как выправили, сломанную ветвь отрезали. У стряпки прибрались.

Потом двинули к Кошелевым. У них первым делом надо было обновить соломой крышу в нескольких местах, разобраться с плетнем, да и прочей работы там тоже хватало.

— Даня, Сема, несите жерди. Леня, Васятка, свежий прут тащите к плетню. Гришата, ты за глиной.

Работа закипела сперва у Кошелевых, а потом и у других соседей.

Уже на пятом дворе я в который раз убедился: обычный терский двор после такого ненастья и вправду чинится без особой премудрости. Где кровлю растрепало, там заново подвязываешь тугие пучки камыша или соломы. Где турлучную стену размыло, там месишь глину с резаной соломой и руками подновляешь. Где плетень лег, вбиваешь новые колья и вплетаешь свежий прут, пока заново не встанет как надо.

Грязно, тяжело, зато все понятно.

Проня Бурсак, прибежавший от своих, полез на соседнюю крышу. Сидора с Мироном я тоже приметил. Они помогали всем без разбору, но прежде всего обходили вдов.

Мои казачата работали резво. Главное, не зевай, да толком объясни, что делать, а так руки откуда надо растут.

К вечеру основная работа уже была сделана. Я, признаться, со счета сбился и после десятого двора считать перестал.

Вытер рукавом пот со лба, глянул на руки, все в глине и занозах, и вдруг поймал себя на простой мысли: вот в такие дни сразу видно, кто чего стоит.

Еще до заката Волынская более-менее пришла в себя. Не совсем, конечно. Но все важное, без чего никак нельзя, мы поправили всем миром. Остальное можно было доделать позже.

Еще два дня после бури ушли у нас на сплошные хозяйственные хлопоты. Казалось, все уже сделано, ан нет. С утра и до темноты мы латали, поднимали, подпирали, носили жерди, месили глину, перевязывали плетни, поправляли крыши. Станицу понемногу приводили в исконный вид.

На третий день хоронили Терентия Кошелева.

С утра я зашел к ним еще до колокольного звона. Во дворе уже было людно, но станичники не шумели. Говорили вполголоса, будто боялись лишним словом потревожить покойника.

Терентия положили в горнице, на двух столах, сдвинутых вместе. Лицо ему умыли, волосы пригладили, кровь со лба и виска как смогли вычистили.

Одет он был в парадную справу. Чистый бешмет, черкеска с газырями, подпоясан как следует. В гроб, справа у плеча положили папаху, по левую — кинжал. На груди поблескивали две старые медали.

— Так и надо? — невольно спросил я у деда.

— А как же иначе, внучек. Казака и после смерти казаком хоронят. Чтоб и там его знали, чей он и из какого роду.

Я молча кивнул. В этом была своя правильность. Если человек всю жизнь службу нес, ответ держал не только за себя, но и за других, то и смерть этого уже не отменяла.

Авдотья сидела у стены на лавке. Слез почти не осталось. Только когда взгляд ее падал на мужа, губы начинали подрагивать.

Петька стоял у стола прямо, как палка. За эти дни малец будто сразу на пару лет подрос. Все понимал уже, но до конца, кажется, так и не верил. Поглядывал то на отца, то на мать, то на входящих казаков.

Гроб казаки подняли и понесли в церковь открытым, на руках, сменяя друг друга. Я тоже подставил плечо.

Отец Василий перекрестил покойника, нас и начал читать негромким, уверенным голосом. От этого и вправду становилось чуть легче.

— Упокой, Господи, душу чада Твоего, казака Терентия…

Потом был путь до кладбища. Гроб снова несли на руках. Женщины шли следом.

Авдотья сперва держалась, шла, уткнув глаза в землю. А потом будто что-то внутри у нее оборвалось, и она завыла протяжно, на всю улицу. Ее причитания тут же подхватили другие.

И никто их не одергивал.

Я это отметил сразу. В моей прошлой жизни непременно нашелся бы умник, что стал бы морщиться от таких эмоций. А здесь никто и слова не сказал. Так и должно быть. Горе не прятали, а выпускали наружу.

Казаки, понятно, не голосили. Но и каменных лиц я ни у кого не видел. Проня Бурсак шел насупившись. Мирон украдкой вытер глаза. Сидор шагал, глядя под ноги. Даже дед Игнат, казалось, слезу смахнул. У нас всплакнуть по товарищу постыдным не считалось. Стыдно было забыть его или не проводить как обычаем заведено.

Кладбище стояло за станицей, на небольшой возвышенности. Могилу выкопали глубокую, хоть земля после бури и не до конца просохла. Рядом лежал свежий дубовый крест, крепко сработанный.

Когда гроб поставили у края, женщины опять заголосили. Авдотья уже, кажется, не видела никого, кроме мужа. Татьяна Дмитриевна и Аленка держали ее под руки.

И тут, перед самым опусканием, дед тронул меня за локоть.

— Не стой столбом, Гриша. О покойнике доброе слово сказать надобно. Душа его сейчас нас слышит.

Сказал и сам шагнул вперед первым.

— Терентий Кошелев, — проговорил он глухо, но так, что все услышали. — Был казак справный, служил честно. Хозяйство держал крепкое, все как положено. Коли до дела доходило, не трусил. Царствие ему Небесное.

Следом Проня, неожиданно смутившись, хрипло добавил:

— И сосед он был добрый. Не жадный. Ежели попросишь чего, никогда не отворачивался. Земля тебе пухом, Терентий.

Потом и другие станичники говорили. Кто вспоминал, как он службу нес. Кто поминал, чем тот ему в жизни помог. Говорили просто и честно. По-нашему. Перед Богом, перед людьми и перед самим собой. И я сказал доброе слово о нашем соседе.

Когда гроб опустили, отец Василий прочитал последнюю молитву.

Петьке дали горсть земли. Он бросил ее в могилу, и комок глухо стукнул по крышке. Малец вздрогнул, но не заплакал. Потом казаки взялись за лопаты. Земля застучала чаще, тяжелее. Авдотья отвернулась и уткнулась лбом Аленке в плечо.

С кладбища народ расходился медленно. На поминальный обед шли родня, соседи да самые близкие. Народу все равно набралось немало.

Столы накрыли у Кошелевых. В тесной горнице, в сенях и даже под навесом. Еда была простая: кутья, лапша, каша, хлеб, пироги. Никто не шумел, не чокался, не кричал.

Место Терентия за столом оставили пустым. Туда никто не сел. Перед тем местом стояла отдельная миска, лежала ложка, налитая чарка, накрытая ломтем хлеба.

За столом говорили вполголоса.

Авдотья обернулась к Татьяне Дмитриевне:

— На девятый день приходите… И на сороковой тоже… Я батюшке заранее скажу… Я часть вещей Терентия раздам… на помин души… Душе до сорокового дня тяжко…

— Придем, — тихо ответила Татьяна Дмитриевна. — Все сделаем. Не бойся, подсобим. Я тоже мужа не так давно потеряла. Знаю, что это такое.

— И Петьку одного не оставим, не переживайте, — вставил я. — Приглядим. И казак из него выйдет справный. Чтобы Терентий оттуда, — поднял я глаза к небу, — глядел и радовался за сына.

Она подняла на меня глаза и только кивнула, потом словно что-то вспомнила и перевела испуганный взгляд на отца Василия.

— Вот только он без исповеди ушел, батюшка, — сдавленно проговорила Авдотья и крепче прижала платок к губам. — Не успели… Не причастился Терентий… А ну как маяться теперь станет? А ну как домой потянется, к нам с Петькой? Господи, да за что же такая беда…

Я про такие страхи слыхал и раньше. У нас очень боялись, когда человек уходил не приготовившись по-христиански. Потому и убивалась она сейчас за душу Терентия.

Отец Василий поднял на нее глаза и ответил твердым, успокаивающим голосом.

— Полно, Авдотья. Не накликай на покойного худого. Был он человек крещеный, жил, по совести, трудился, семью держал, службу исправно нес. Господь и без наших страхов, да домыслов все видит.

Она всхлипнула и затрясла головой: