Потом мазнул по мне неприятным взглядом.

— Мы еще увидимся, Григорий.

— Мир тесен, Павел Игнатьевич, — ответил я. — Даст Бог, свидимся.

Он ничего не сказал, только недовольно поджал тонкие губы и двинул к своей лошади. Шестеро жандармов уже вскочили в седла и через минуту вместе с Солодовым выметнулись с площади, взяв направление на юго-восток, за Остапом.

Полковник еще пару мгновений смотрел им вслед, потом раздраженно обернулся к западной стороне, куда ускакали погнавшиеся за Бажецук.

Пантелей Карпович дождался, пока тот отвернется, и только тогда глянул на нас.

— Ну что встали? — проговорил он одними губами. — Валите шустрее отсюда.

Туров кивнул атаману, приложив руку к груди. Я тоже коротко поклонился Лободе, тронул Звездочку и повел ее прочь с площади. Феофанович почти сразу поравнялся с правой стороны.

Держались мы так, будто и впрямь заезжали к атаману потолковать о хозяйственных делах и к случившемуся в Барсуковской отношения не имеем никакого.

Когда управа осталась за спиной, я наконец выдохнул. На улице все еще перекликались люди. Станичное «радио», похоже, уже заработало.

— Не оборачивайся, — тихо сказал Туров.

Мы выехали за околицу шагом. И только когда последние курени остались за спиной, перевели Звездочку и Буяна на рысь.

Какое-то время ехали молча.

— Думаешь, уйдет? — спросил я первым.

Туров поправил папаху, повел тыльной стороной ладони по усам.

— Остап-то? Ежели сам дурковать не начнет, уйдет. Шустрый черт, да и голова у него варит, что тут скажешь.

Я усмехнулся.

— А Бажецук?

— За эту и вовсе не переживай. Она, похоже, еще и Ворона за пояс заткнуть может.

Я кивнул. Перед глазами все еще стояла площадь Барсуковской, мерзкая рожа Солодова и тот боров с бакенбардами в полковничьих погонах.

Немного обидно было. С этим чудным азовцем мы уже почти договорились, общий язык нашли, и вдруг все оборвалось. Когда еще теперь свидимся? Бог его знает!

До самого вечера двигались по тракту в одиночестве, и это было даже странно. Хан вел разведку исправно и тревоги не подавал. Я в полет даже не входил, доверяя своему разведчику.

Только перед самым ночлегом повстречались старик с двумя хуторянками. Они гнали двух коров, видать, хозяйство имели где-то неподалеку.

Дорога была уже знакомая, и место для стоянки выбрали облюбованное еще по пути в эту сторону. Небольшая балка, внизу мелкий ручей, по краям редкий кустарник. С тракта бивак не видно будет.

На костре быстро сварганили саломаху с мясом и подкрепились. После суматохи в Барсуковской такая тишина была нам только на пользу.

Огонь потрескивал негромко. Солнце уже село, потянуло ночной прохладой.

— Чудной он, — сказал я, глядя в угли.

— Кто, Остап? — сразу понял Туров.

— Ага. Сам себе на уме. И сговориться с ним непросто.

Туров шевельнул палкой угли.

— Да, крученый. Но настоящей гнили, Гриша, я в нем не почуял. А ее обычно сразу видать.

— И мне так показалось.

Я немного помолчал.

— Жаль, не договорили.

— Договорите, коли жив останется, — буркнул Феофаныч. — Ты уж что-то больно быстро к нему потеплел.

— Не то, чтобы потеплел, — хмыкнул я. — Но полезен он нам может быть крепко, это к гадалке не ходи. И тут лучше сразу понять, кто он нам: друг или враг. Пока выходит, что не враг.

Туров покосился на меня.

— Кунак, стало быть? Слишком уж спешно…

— А почему нет. Тайна шашек нас крепко связывает. Мы ведь даже не успели толком вызнать, откуда взялся у него первый клинок, может статься, что от предка. Да и если как Данилу Дежнева она случаем приняла, то это тоже его избранности не отменяет. А кунаков вон и с горцами у казаков много, что же теперь, ежели это делу поможет, да мы друг в друге уверены будем, отчего бы и нет.

Феофаныч ничего на это не ответил, только плечом повел. Мол, жизнь покажет.

Утро выдалось ясным. Выспались мы так себе, зато поднялись рано. Я сварил кофе, доели вчерашнюю саломаху и снова двинулись в путь.

В Пятигорск в этот раз заезжать не стали. Я и к Михалычу на постоялый двор не свернул. Хотелось уже поскорее добраться до Волынской.

И вот перед последней ночевкой Хан подал тревогу. Я кивнул Феофанычу на небо, он перехватил повод Звездочки и шагом повел нас дальше, а я, прильнув к шее кобылы, вошел в полет.

Сперва увидел только пыльную дорогу в вечернем свете. Потом, справа у дальнего перелеска, заметил всадников.

Я повел Хана ниже и разглядел лучше. Лошадей гнали на рысях, местами и в намет переходили. Почти у всех за плечами висели карабины. Те самые жандармы, чтоб их…

Открыв глаза, я сразу поймал встревоженный взгляд Турова.

— Видел семерых всадников впереди, — сказал я. — Похоже, те самые, что за Остапом погнались. Солодов да шесть жандармов. Самого Остапа я не видал. С дороги они уже сошли и вроде как на запад метят, к предгорьям. Может и сможем мимо проскочить спокойно, но если они вздумают развернуться…

— Присосались, как клещи, к Остапу, — недовольно покачал головой Туров. — Думается мне, Ворон как раз к предгорьям и рванул. Вот их и потянуло следом.

— Может, и минуют нас, — помолчав, добавил он. — Не хочется в поле с Солодовым встречаться.

— И мне не хочется, — поддержал я. — Он еще прошлым летом на Рубанского работал. Помнишь, как Лагутина в Пятигорске искали и весь город на уши поставили? Я рассказывал про тот случай.

— Ага, лучше бы разойтись, — сказал Феофаныч. — А если и встречаться, то в станице. В поле с таким господином разговоры могут до добра не довести. А Ворона они, похоже, отпускать не намерены.

— Не самого Ворона, думаю, — ответил я. — Шашки его им нужны. Это уж слишком очевидно.

Туров глянул на меня искоса, спорить не стал.

Уже смеркалось. От Хана скоро толку не будет, а куда жандармы дальше свернут никому неведомо.

Туров поправил папаху, глянул на дорогу впереди, потом на садящееся за холмы солнце.

— Давай уйдем на бивак в сторону от дороги и будем глядеть в оба.

— Угу.

Мы прошли еще немного. Уже в сумерках приметили редкий кустарник по краям сухой балки. Место так себе, но лучшего до темноты все равно не сыскать.

Мы увели коней вглубь балки, где трава была погуще. Развели бездымный костер, сообразили наскоро перекус.

— Думаешь, уйдет? — спросил я.

Туров помолчал, раздумывая.

— Ежели до предгорий дотянет, уйдет. На конях там его брать тяжко. А вот коли ранили, тогда беда. Да и вшестером, вернее даже всемером, тоже не баран чихнул, какая-никакая сила.

Потом он добавил уже тише:

— А еще погляди, что выйдет, Гриша, ежели из полка Гавриле Трофимовичу пришлют приказ помочь жандармам. Подсуетится граф, и могут наших пластунов на поиск поднять, отвертеться Строеву в таком разе не выйдет.

Я только зубами скрипнул.

— Крови между нашими казаками и Остапом лучше бы избежать.

Феофаныч пожал плечами. Мол, теперь уже как карта ляжет.

Ночь прошла неспокойно. Сон был рваный, какими-то урывками. Разок Хан подал знак, я проснулся, сел, вслушался, но ничего дурного не почуял.

Поднялись рано, еще до полного восхода. Перекусили, чем Бог послал, и двинулись дальше. До Волынской оставался последний рывок.

Примерно через час пути откуда-то с запада послышались отзвуки далекой стрельбы. Я натянул поводья и прислушался.

Отправил Хана осмотреть место, откуда были слышны выстрелы. Когда от него пришел отклик, то я снова вошел в режим полета.

Жандармы стояли у края неглубокой лощины, дальше уже начиналась густая зелень. Двое из них укладывали поперек седла то ли раненого, то ли уже покойника. Но не Остапа, а кого-то из своих — в таком же мундире. Самого Ворона я нигде не увидел. Похоже, ушел в зеленку, а там ищи ветра в поле. Это как раз было хорошей новостью.

Зато я разглядел Солодова. Он размахивал руками и зло что-то выговаривал жандармам. Раз уж Солодов полез командовать, значит, больше некому. То бишь это главному жандарму и прилетело от Остапа.