– Нет, ваше высокопревосходительство.

– Ну что ж, тогда с Богом! – выговорил министр и протянул руку подчинённому.

Ответив на рукопожатие, Клим слегка поклонился и покинул кабинет министра.

Вечером того же дня чиновник по особым поручениям покинул Петербург. Без всякого сожаления он расстался не столько с городом, сколько с надоевшей канцелярщиной министерства.

Варшавский вокзал шумел, свистел и чадил. Под стеклянными сводами клубился пар, лязгали сцепки, кричали носильщики, и всё это сливалось в единый тревожный гул. Климу предстояло одолеть три тысячи восемьсот пятьдесят вёрст – путь, казавшийся на карте прямой линией к морю и солнцу, а на деле предполагавший череду пересадок, таможенных формальностей, смену колеи и бесконечную вагонную тряску. Маршрут протянулся длинной ниткой: Петербург – Берлин – Париж, далее на юг Франции через Марсель, затем вдоль побережья: Тулон, Канны и, наконец, – Ницца.

В составе поезда на Берлин шло несколько международных спальных вагонов. Как раз в одном из них и путешествовал российский дипломат. Красное дерево, латунные ручки, ваза с искусственными цветами, лампа под зелёным абажуром и откидной столик с графином и двумя стаканами – обязательные атрибуты комфорта, предоставляемого роскошными «Wagons-Lits»[8]. Второе место было выкуплено министерством, и потому курить Ардашев мог свободно, не боясь причинить неудобство попутчику.

Едва состав потянулся прочь от дебаркадера, как вагонный лакей принёс чай.

В подстаканнике подрагивала ложка, а за окном мелькали жёлтые глаза семафоров и стрелочные огни, вспыхивающие на переездах то красным, то зелёным светом.

Ардашев проголодался и решил поужинать. Для этого пришлось миновать три раскачивающихся узких перехода.

Вагон-ресторан поражал богатством отделки. Всё тот же мягкий свет лился из-под настенных ламп, отражаясь в полированных панелях из палисандра. На столах, покрытых белоснежными крахмальными скатертями, тускло поблескивало тяжёлое серебро и переливался гранями хрусталь. В отражении на тёмном стекле проплывали редкие огни одиноких станций, и лишь мерный стук колёс напоминал, что этот островок цивилизации мчится сквозь холодную русскую ночь.

Пассажиры заполнили зал едва ли на треть. Выбрав столик у окна, Клим опустился в кресло.

Официант, до этого занятый другими посетителями, подошёл как раз в тот миг, когда Ардашев изучал меню, вставленное в массивную бронзовую подставку.

– Что желаете-с?

– Салат паризьен для начала. Затем – филе судака женуаз.

– Прекрасный выбор. К рыбе изволите сухое белое? Могу порекомендовать шабли, – привычно предложил лакей.

– Нет. Принесите бокал красного бургундского. Если найдётся вольне – отлично.

Взгляд официанта на миг застыл: «Заказать красное к рыбе – ошибка дилетанта. Но вольне?.. К соусу женуаз?..» Вдруг в голове всё мгновенно прояснилось: «Конечно же, всё дело в рецептуре! Ведь женуаз варят на насыщенном красном вине. Этот господин подобрал напиток именно к нему – так поступают лишь истинные гастрономы. К тому же большинство красных вин своей терпкостью просто задавили бы нежного судака, оставив во рту металлический привкус. А вольне… оно другое. Знаменитая шелковистая мягкость не станет спорить с рыбой, а тонкий ягодный вкус идеально поддержит винную основу блюда, создав полную гармонию. Какое тонкое понимание… Редко встретишь такого гурмана».

– Сию минуту, сударь, – произнёс он с почтением и бесшумно удалился.

Ардашев позволил себе откинуться на спинку кресла. Этот маленький диалог доставил ему мимолётное удовольствие. Разбираться в деталях – главное в его профессии.

Салат оказался хрустящим и свежим, с тонкой солёной нотой анчоуса. А затем принесли судака. На белоснежной тарелке лежало нежное филе, почти полностью скрытое под густым тёмно-рубиновым соусом, источавшим терпкий аромат. Рядом с ним в бокале искрилось вино чуть более светлого оттенка.

Первый глоток оправдал ожидания – чувствовался аромат красных ягод и лета, его благородная лёгкость не спорила с нежностью судака, а лишь тонко оттеняла насыщенность винного соуса.

Этот безупречный ужин стал коротким, но приятным антрактом в долгой дороге.

Отказавшись от десерта, Ардашев поймал взгляд официанта и жестом попросил счёт. Расплатившись, он направился к выходу.

Вернувшись в купе, Клим закурил. Снаружи стояла студёная хмарь. Колёса отбивали неумолимый ритм, унося титулярного советника всё дальше на запад, навстречу чужой земле и загадочной смерти баронессы фон Штайнер.

На границе поезд встал надолго. На станции чиновники, сменяя друг друга, проверяли паспорта, таможенные декларации и пломбы на багажах. Потом случилось то, что всегда напоминало о расстоянии между Россией и Европой не только вёрстами, но и устройством мира: смена колёсных пар. Состав загнали в павильон и подняли. Железо загрохотало, и под полом купе пассажиры услышали тяжёлый скрежет, будто вагоны переставляли на полозья[9].

Затем паровоз вновь покатил по рельсам, таща за собой пассажирскую стальную гусеницу.

К утру показались аккуратные станции, ровные ряды клёнов и первые пригородные трубы – это был Берлин. Тут пришлось сделать пересадку на парижский экспресс. Состав поменялся на европейский. В нём уже не было прежней тяжёлой роскоши, но и комфорта не убавилось.

Знакомый Ардашеву Гар-дю-Нор[10] возник неожиданно. Здесь, как и прошлым летом, чувствовалось влажное дыхание толпы, слышались крики носильщиков и раздавался характерный стук багажных тележек. Тускло светили газовые фонари. Под сводами железных ферм, удерживающих прочное стекло, всё так же висел полумрак, и большие часы показывали десять тридцать пополудни. Каменные богини выстроились по краю фасада здания и взирали на пассажиров с прежним высокомерным презрением. Ардашев успел подкрепиться бутербродами и выпить кофе в буфете перед посадкой на поезд, идущий на юг.

К рассвету за окном сменился пейзаж. Мелькнул портовыми кранами Марсель, и вдоль берега побежала серо-голубая полоса воды. Он распахнул окно, и в купе ворвался свежий морской воздух… Потом показался Тулон, а за ним – сонные курортные Канны. Уже виднелись виллы из белого камня на склонах в окружении пальм.

Наконец стальной гигант, тяжело дыша и подрагивая на тормозах, вполз под стеклянный навес Центрального вокзала. Яркое солнце заливало платформу теплом и светом.

Ардашев сошёл на перрон и на секунду остановился: после русской студёной зимы климат Ниццы показался райским.

Носильщик донёс чемодан до биржи фиакров, и кучер первого в очерёдности экипажа принял багаж, закрепил его на задке и запрыгнул на козлы.

– Куда, месье? – осведомился возница.

– Отель «Сюисс», набережная Миди, – ответил Клим на французском.

– Хорошо, месье.

Карета вскоре выкатилась на знаменитую Английскую набережную. Взгляду Ардашева открылась вся её полуденная роскошь: величественная линия четырёх- и пятиэтажных зданий – белоснежные фасады роскошных отелей и частных вилл, украшенные лепниной, коваными решётками балконов и полосатыми маркизами над окнами. За зеркальными стёклами виднелись интерьеры дорогих магазинов и ресторанов, чьи террасы уже выставили на улицу. Под высокими кронами пальм неторопливо катился вагончик конки, а изящные фиакры, позвякивая бубенцами, обгоняли его с двух сторон. По широкому проспекту фланировала праздная, уверенная в себе публика: дамы в светлых весенних туалетах под ажурными парасолями, господа в котелках, лениво постукивающие тростями по камню, и гувернантки, строго следующие за своими смеющимися воспитанниками.