– Но, папа!.. А как же препятствие?

– Какое же? Я не вижу ни единого.

– Огромное препятствие, папа, и преодолеть его невозможно. Такое же большое, как ты в своем пальто, с сугробом на голове и плечах.

– Так оно и растает, как сугроб.

– Нет, слишком оно основательное. Это ты сам. Мисс Люси, предупредите мадам Бек, чтобы не реагировала на просьбы папы принять меня, потому что в итоге придется принять и его. Раз он меня дразнит, я тоже расскажу кое-что занятное, слушайте: примерно пять лет назад, когда мне исполнилось двенадцать, папа решил, что излишне меня балует и расту я не приспособленной к жизни и все такое прочее, и что спасти меня сможет только школа. Я плакала и просила сжалиться, однако месье Бассомпьер проявил каменную твердость и все-таки отправил меня в закрытое заведение. И что же в результате? Самым восхитительным образом он и сам поступил в школу: едва ли не каждый день приезжал меня навестить. Мадам Агреду ворчала, однако напрасно. В конце концов нас с папой вежливо попросили освободить почтенное учреждение от своего присутствия. Люси может рассказать мадам Бек об этой маленькой особенности: думаю, директриса имеет право знать, чего следует ждать от новой ученицы и ее папочки.

Миссис Бреттон спросила мистера Хоума, что тот может сказать в свое оправдание. Поскольку убедительных аргументов не последовало, против него было выдвинуто обвинение, и Полина восторжествовала.

Однако помимо лукавства и наивности она обладала и другими чертами. После завтрака, когда старшие ушли – должно быть, чтобы обсудить дела миссис Бреттон, – а Полина, Грэхем и я на короткое время остались втроем, детство мгновенно ее покинуло. В более близкой своему возрасту компании мисс Бассомпьер сразу превратилась в леди, даже лицо изменилось: то, что в общении с отцом придавало ему подростковое очарование, уступило место задумчивости и спокойствию.

Грэхем, несомненно, тоже заметил перемену. Несколько минут он провел возле окна, глядя на снег, а потом подошел к камину и присоединился к нам, однако уже без прежней легкости, поскольку найти подходящие темы для беседы оказалось нелегко. Доктор выбирал их осторожно, придирчиво и в конце концов туманно заговорил о Виллете, его жителях и достопримечательностях. Мисс Бассомпьер ответила вполне по-женски: в умной, не лишенной индивидуальности манере. Время от времени тон, взгляд, жест – скорее оживленный и быстрый, чем сдержанный и умеренный, – выдавали прежнюю маленькую Полли. И все же в облике и манерах появилось столько элегантности и даже блеска, столько спокойствия и светской грации, покрывавших все особенности слоем золота, что человек не столь чувствительный, как Грэхем, не осмелился бы принять их за важные признаки, ведущие к искренней непосредственности.

Оставаясь сдержанным и внешне спокойным, доктор Бреттон не переставал наблюдать. Ни один из мелких импульсов и естественных порывов не остался без его внимания. Он не пропустил ни единого характерного движения, ни единого сомнения в словах, ни единой неточности в произношении. Временами, когда говорила быстро, Полина все еще немного шепелявила, однако сразу спохватывалась и, краснея, старательно, по-ученически, столь же забавно, как сама небольшая ошибка, повторяла слово правильно.

Всякий раз, когда это случалось, доктор Бреттон улыбался. Постепенно в процессе общения скованность с обеих сторон отступала: если бы беседа продолжалась, то, полагаю, скоро бы стала простой и искренней. На лицо Полины уже вернулась живая, с ямочками, улыбка, а пару раз она даже забыла исправить неверно произнесенный звук. Не знаю как, но изменился и доктор Джон: нет, не стал веселее, не проникли в серьезный, внимательный взгляд ни насмешливость, ни легкомыслие, – однако обстановка стала казаться ему более располагающей, что немедленно отразилось в непосредственности реакции и обходительности речи. Как и десять лет назад, этим двоим было о чем поговорить: время не сузило жизненный опыт и не обеднило сознание. К тому же существуют натуры, взаимное влияние которых таково, что чем дольше они беседуют, тем больше общих тем находят. В дальнейшем из общения возникает близость, а близость перерастает в слияние.

Скоро доктору Бреттону надо было ехать: профессия не допускала ни послабления, ни отсрочки. Он вышел из комнаты, но потом вернулся, и, я уверена, вовсе не для того, чтобы забрать из ящика стола какие-то бумаги или карточку, а чтобы напоследок убедиться, что Полина и в самом деле такова, какой он ее запомнил, а не представил в искусственном, пристрастном свете, что не совершил продиктованной чувством ошибки. Нет! Впечатление оказалось верным! Возвращением он скорее приобрел, чем потерял: унес с собой прощальный взгляд – застенчивый, но очень мягкий, такой же прекрасный и невинный, как у олененка из зарослей папоротника или у ягненка – из луговой травы.

Оставшись вдвоем, мы с Полиной некоторое время молчали: обе достали рукоделие и прилежно занялись работой. Прежняя деревянная шкатулка графини сменилась новой, инкрустированной драгоценной мозаикой и обрамленной золотом. Едва справлявшиеся с иглой крошечные дрожащие пальчики по-прежнему остались крошечными, но приобрели проворство и мастерство, однако сосредоточенная линия бровей, легкое изящество манеры, быстрота движений, если приходилось поправить выбившийся локон или стряхнуть с шелковой юбки воображаемую пылинку, сохранились.

Тем утром мне не хотелось говорить: суровая мгла зимнего дня повергла в благоговейное молчание. Белая, бескровная страсть января еще не выплеснулась окончательно: метель бушевала, не теряя силы. Если бы рядом со мной в комнате сидела Джиневра Фэншо, то ни за что бы не позволила молча размышлять и слушать завывание ветра. Тот, кто только что лишил нас своего общества, послужил бы объектом неистощимого обсуждения. Как подробно, со всех сторон, она рассматривала бы представившуюся тему! Как настойчиво одолевала бы вопросами и предположениями! Как упорно донимала бы, терзая комментариями и признаниями, которых я не хотела слушать и мечтала избежать!

Полина раз-другой смерила меня спокойным, но проницательным взглядом темных глубоких глаз, губы ее приоткрылись было, словно хотели что-то сказать, но она деликатно заметила мою нерасположенность к беседе и сомкнула их.

Это ненадолго, сказала я себе, потому что редко приходилось встречать в представительницах своего пола способность к самоконтролю или готовность к самоотречению. Насколько я могла судить, возможность посплетничать – не важно, о чем или о ком – не ведала отказа.

Маленькая графиня оказалась приятным исключением: шила, пока не устала, а потом взяла книгу, причем по чистой случайности – с полки Грэхема. Это был старый фолиант – богато иллюстрированное изложение естественной истории. Десять лет назад мне часто доводилось видеть, как малышка стояла возле Грэхема, который держал книгу на коленях, и читала вслух, а когда урок заканчивался, умоляла рассказать о картинках.

Сейчас я внимательно наблюдала за юной леди: вот настоящая проверка той памяти, которой она хвасталась. Помнила ли она книгу?

Помнила ли? Несомненно. С каждой перевернутой страницей на лице появлялось новое выражение, и самым простым в бесконечной череде оказалось искреннее приветствие прошлого. Вернувшись к титульной странице, Полина посмотрела на написанное рукой школьника имя, и не просто посмотрела, а нежно провела по буквам кончиком указательного пальца, сопровождая действие бессознательной нежной улыбкой, превратившей прикосновение в ласку. Ей было очень дорого прошлое, однако она умела чувствовать, не изливая чувство потоком слов.

Почти час она стояла возле книжного шкафа: снимала с полок том за томом и заново знакомилась с каждым, – а закончив, без единого слова опустилась на низкую скамеечку, подперла щеку кулачком и задумалась.

Звук открывшейся внизу двери, поток холодного воздуха и голос отца, разговаривавшего в холле с миссис Бреттон, заставили ее вспорхнуть и улететь вниз.