На следующий день, когда, свежие и дрожащие после холодного утреннего умывания, все мы собрались за завтраком, миссис Бреттон провозгласила, что в такую ужасную погоду ее дом сможет покинуть лишь тот, кого выгонит на улицу крайняя необходимость.

И правда, добровольный исход казался практически невозможным: нижнюю половину окон замело. Приложив усилия, можно было увидеть лишь сумрачное небо и битву ветра со снегом. Снегопад уже прекратился, однако выросшие за ночь сугробы разметало порывами ветра, кружило и затем они снова оседали, принимая фантастическую форму.

Юная графиня поддержала хозяйку, устраиваясь возле отцовского кресла:

– Папа никуда не поедет. Я прослежу. Ты ведь не поедешь в город, правда, папа?

– И да, и нет, – лукаво ответил мистер Хоум. – Если вы с миссис Бреттон будете добры ко мне: ласковы и внимательны, – если проявите заботу и уважение, то, возможно, после завтрака и задержусь на часок: посмотрю, не утихнет ли свирепый ветер. Но пока вы не предлагаете даже завтрак, вынуждаете не только мерзнуть, но и умирать с голоду!

– Быстрее! Пожалуйста, миссис Бреттон, налейте кофе! – умоляюще воскликнула Полина, подыграв отцу, – а я тем временем позабочусь о его других потребностях. Став графом, он требует очень много внимания.

Она взяла пару булочек, разрезала пополам и намазала маслом.

– Вот, папа, «пистолеты» заряжены. А здесь мармелад: тот самый, который подавали в Бреттоне. Тогда ты сказал, что он так хорош, словно изготовлен в Шотландии.

– Тот самый, который ваша светлость просила для моего мальчика. Помните? – заметила миссис Бреттон. – Забыли, как подходили ко мне, трогали за рукав и шептали: «Пожалуйста, мэм, дайте мне для Грэхема что-нибудь сладкое – немного мармелада, меда или джема?»

– Нет, мама, – возразил доктор Бреттон со смехом, но все-таки заметно покраснев, – ничего такого не было. Я не мог это любить.

– Что скажете, Полина? – обратилась миссис Бреттон к графине.

– Любил, да еще как, – подтвердила та.

– Не краснейте, Джон! – поддержал молодого человека мистер Хоум. – Лично я готов честно признаться: всегда любил сладкое и сейчас люблю. А Полли лишь проявила заботу о друге, что очень похвально. Это я научил ее хорошим манерам и не позволяю их забывать. Будь добра, Полли, передай вон тот кусочек языка.

– Пожалуйста, папа. Но помни, что ухаживаю я за тобой так старательно только для того, чтобы ты поддался на уговоры и на весь день остался в Террасе.

– Миссис Бреттон, – отозвался граф, – хочу вот избавиться от дочери, отправить ее в школу. Вы не знаете, есть здесь хорошие?

– Да вот, школа мадам Бек, где работает Люси, – ответила хозяйка.

– Мисс Сноу работает в школе?

– Да, учительницей, – подтвердила я, обрадовавшись возможности хоть что-то сказать, поскольку чувствовала себя неловко.

Миссис Бреттон и ее сын знали о моих обстоятельствах, однако граф и его дочь понятия не имели. Услышав о скромном положении в обществе, они могли слегка изменить свое сердечное отношение ко мне. Я говорила открыто и прямо, однако слова вызвали к жизни клубок неожиданных и непрошеных мыслей, заставивших невольно вздохнуть. Почти две минуты мистер Хоум не поднимал глаз от тарелки и молчал: возможно, не находил нужных слов или считал, что после признания подобного рода вежливость не допускает комментариев. Шотландцы известны своей гордостью. Каким бы скромным, простым в привычках и вкусах ни казался мистер Хоум, всегда чувствовалось, что и он не лишен изрядной доли национального характера. Была ли это ложная гордость? Было ли это истинное достоинство? В широком смысле оставляю вопрос без ответа, а лично от себя хочу заметить: и тогда, и всегда граф оставался истинным джентльменом.

Природа наделила его способностью чувствовать и думать, однако меланхолия накинула на чувства и мысли мягкое покрывало, после перенесенной утраты превратившееся в тучу. Он мало знал о Люси Сноу, а то, что знал, понимал не совсем верно. Порою ошибочные представления о моем характере вызывали у меня улыбку, особенно когда мой жизненный путь виделся на темной стороне холма. Он отдавал мне должное за попытки двигаться честно и прямо: при необходимости обязательно бы помог, – но, даже не имея возможности доказать расположение, все равно желал добра: смотрел только по-доброму, говорил неизменно добрым голосом.

– Нелегкая у вас работа, – проговорил он наконец. – Дай вам бог здоровья и сил. Желаю успеха.

Его дочь встретила новость не столь сдержанно: устремив на меня широко раскрытые глаза, полные удивления и едва ли не смятения, горячо воскликнула:

– Так вы учительница? Понятия не имела, чем вы занимаетесь, а спросить даже не догадывалась. Для меня вы всегда были просто Люси Сноу.

– А кем стала теперь? – не удержалась я.

– Да кем были, тем и остались. Но неужели вы преподаете здесь, в Виллете?

– Да.

– Вам нравится?

– Не всегда.

– А почему же тогда работаете?

Отец метнул на нее молниеносный взгляд, и я испугалась, что сейчас последует резкое распоряжение замолчать, однако он лишь сказал:

– Продолжай, Полли, продолжай свой катехизис. Покажи всем, какая ты умная. Если бы мисс Сноу покраснела и смутилась, мне пришлось бы приказать тебе придержать язык, и тогда мы оба провели бы остаток завтрака в позоре. Но поскольку она лишь улыбается, можешь продолжать свой перекрестный допрос. Итак, мисс Сноу, ответьте юной леди, почему вы продолжаете работать.

– Боюсь, главным образом ради тех денег, которые получаю.

– Разве не исключительно из филантропических убеждений? Мы с Полли сочли бы эту гипотезу самым приемлемым объяснением вашей эксцентричности.

– Нет. Нет, сэр. Скорее ради крыши над головой и спокойного сознания, что, работая на себя, я избавлена от унижения стать обузой для кого-то.

– Папа, можешь говорить что угодно, а мне жаль Люси.

– Возьмите свою жалость, мисс Бассомпьер, возьмите ее обеими ладонями, как неоперившегося цыпленка, который без разрешения выбрался из корзинки, верните в теплое гнездо сердца, откуда она выбралась, и откройте уши для моих слов. Если бы моей Полли довелось испытать неопределенную природу этого мира, то я бы хотел, чтобы она поступила так же, как Люси: стала работать на себя, чтобы не стать никому обузой.

– Да, папа, – покорно согласилась маленькая графиня и задумчиво добавила: – Ах, бедная Люси! Я всегда думала, что она богата, как и ее друзья.

– Ты просто маленькая глупышка, а вот я никогда так не думал. Если была возможность наблюдать за Люси, что удавалось нечасто, я всегда замечал, что она привыкла защищать, а не принимать защиту, действовать, а не ждать, пока ей помогут. Полагаю, эти качества оказали ей неоценимую помощь, и за них она еще не раз поблагодарит судьбу. Но вернемся к школе, – продолжил граф, оставив серьезный тон. – Как по-вашему, мисс Люси, мадам Бек примет мою Полли?

Я ответила, что, скорее всего, да: мадам обожает английских учениц, – и добавила:

– Если вы, сэр, сегодня же отвезете мисс Бассомпьер на рю Фоссет в своем экипаже, не сомневаюсь, что консьержка Розин не замедлит ответить на ваш звонок, а мадам поспешит надеть лучшую пару перчаток, чтобы принять вас в гостиной.

– В таком случае не вижу необходимости тянуть, – заключил мистер Хоум. – Миссис Херст сможет отправить следом то, что называет вещами своей молодой леди, а Полли уже сегодня сядет за учебники. Надеюсь, что вы, мисс Люси, не откажетесь время от времени присматривать за девочкой и сообщать мне, как она успевает. Надеюсь также, что вы, графиня Бассомпьер, одобряете мое решение.

Юная леди долго молчала, но наконец в некотором изумлении проговорила:

– Мне казалось, что я уже закончила образование.

– Это доказывает лишь то, что мы способны заблуждаться. Я придерживаюсь иного мнения, как и все, кто сегодня утром был свидетелем вашего глубокого знания жизни. Ах, моя девочка! Тебе еще предстоит столько узнать, так многому научиться! Собирайся, милая: мы сейчас же отправляемся к мадам Бек. Смотри: ветер стих, а я как раз закончил завтракать.