– В чем дело, Люси? – пристально на меня взглянув, спросил мистер Бреттон. – Вы очень возбуждены. Неужели опять монахиня?
Я решительно отвергла подозрение: мысль о новом мираже вызывала досаду, – однако он не отступал:
– Готов поручиться, что прав: после встречи с ней в ваших глазах остается особый блеск, да и выражение лица ни с чем не спутаешь.
– Нет, ее не было!
Мне не хотелось сдаваться, да и призрак я не видела.
– Однако вернулись прежние симптомы: характерная бледность и, как говорят шотландцы, «взбудораженный вид».
Доктор Джон никак не желал мне верить, и я решила рассказать, что видела на самом деле. Разумеется, он сделал собственные выводы: оптическая иллюзия, нервное расстройство и так далее, – но возражать я не стала. Медики неопровержимо уверены в собственной правоте, абсолютно тверды в сухих материалистичных взглядах.
Розин принесла шаль. Меня закутали и посадили в экипаж.
Театральный зал оказался не просто полон, а забит под самую крышу. Присутствовали королевские особы и знать. Дворцы и отели опустели, отправив своих обитателей на многочисленные ярусы, которые они плотно и заполнили. Испытывая благодарность за привилегию, я заняла место перед сценой. Предстояло собственными глазами увидеть легендарную актрису, рассказы о волшебном таланте которой породили настоящий ажиотаж. Хотелось понять, действительно ли она заслуживает своей славы. Я ждала с легким предубеждением, но с огромным интересом. Знаменитая Вашти представляла собой явление, прежде мне неведомое, великую новую планету, но какой окажется в действительности? Я ждала восхода.
Планета взошла декабрьским вечером, в девять часов: я увидела ее над горизонтом. Пока еще она сияла с бледным величием и непреклонным могуществом, но уже приближалась к своему судному дню. Вблизи возникало впечатление хаоса – пустого, бессодержательного, почти растраченного: небесного тела исчезнувшего или исчезающего, наполовину лавы, наполовину сияния.
Доводилось слышать, как эту женщину называли некрасивой, так что я ожидала увидеть резкие, даже грубые, черты – нечто большое, угловатое, землистое, – а увидела тень королевы Вашти: когда-то прекрасная, как ясный день, сейчас она выглядела бледной, словно сумерки, и слабой подобно воску в огне.
Некоторое время – довольно долго – казалось, что на сцене, перед массой зрителей, движется всего лишь человеческая фигура, хотя и уникальная, но постепенно я поняла ошибку. Да, заметила в актрисе то, что не присуще ни женщине, ни мужчине: в каждом ее глазу сидело по дьяволу. Злые силы несли ее сквозь трагедию, поддерживали волю – ведь она всего лишь хрупкое существо. По мере развития действия и углубления сюжета эти силы дико потрясали человеческое естество низменными страстями, написав на высоком чистом лбу слово «ад». Они же наполняли голос страданием и превращали царственное лицо в инфернальную маску. Теперь она предстала воплощением ненависти, убийства и безумия.
Потрясающая картина: великое откровение, низменное, аморальное, ужасное зрелище. Пронзенные бойцы, истекающие кровью на песчаной арене; яростно несущиеся на жертву быки; лошади с безобразно вспоротыми животами оказались бы не столь жестоким испытанием для публики, не столь острой приправой к пресной будничной пище, как Вашти, одержимая семью демонами, причиняющими смертные муки, но не поддающимися изгнанию.
Страдание поразило царицу. Она стояла перед публикой, не сдаваясь, не покоряясь и даже, по большому счету, не возмущаясь, замерев в борьбе, окаменев в сопротивлении. Она была даже не одета, а задрапирована светлой тканью на манер античных красавиц – неподвижная, словно скульптура. Фон, окружение и пол – все было темно-красным и с особым значением выдвигало на первый план фигуру – белую, как гипс, как серебро, но если сказать еще точнее, то как сама смерть.
Куда исчез автор картины «Клеопатра»? Вот кому следовало прийти, сесть и внимательно изучить изображение совсем иного рода! Пусть бы поискал здесь могучую плоть, мышцы, горячую изобильную кровь, сытое тело – все, чему поклонялся. Пусть бы все материалисты бросили кисти и обратились в зрение.
Я сказала, что Вашти не возмущалась своим горем. Нет. Слабость этого слова превращает его в ложь. Для нее все, что доставляло боль, немедленно воплощалось в реальность и представало как вещь, которую можно разрушить, разорвать в клочья. Сама похожая на видение, она отважилась бороться с отвлеченными понятиями. До бедствия держалась словно тигрица: разрывала горести и стряхивала с себя в конвульсивной ненависти. Боль не приносила ей добра, слезы не поливали урожай мудрости. На болезни и даже смерть она смотрела мятежно. Возможно, Вашти была порочна, но в то же время сильна. Сила ее завоевала красоту и победила грацию, превратив обеих в несравненно великолепных и столь же покорных пленниц. Даже в моменты самых безумных всплесков энергии каждое малейшее движение отличалось королевской возвышенностью. Разметавшиеся в боевом порыве волосы все равно оставались ангельскими, сияя подобно нимбу. Падшая, мятежная, изгнанная, она помнила о рае, в котором восстала. Небесный свет пронзал все препоны, проникал в темницу и раздвигал тесные стены.
Поставьте перед Вашти в качестве препятствия Клеопатру или другую лентяйку, и увидите, как она пронзит мягкую массу, словно сабля Саладина[215] – пуховую подушку.
Пусть Питер Пауль Рубенс восстанет из мертвых, скинет погребальный саван и поставит перед Вашти всю армию своих пышных женщин. Дарованные этому хрупкому посоху Моисея магическая мощь и пророческая добродетель позволили бы ему единым взмахом освободить от чар море и затопить тяжеловесную толпу снесшим все укрепления бурным потоком.
Доводилось слышать, что Вашти вовсе не была примерной (а она и не выглядела таковой). Дух ее явился из Тофета[216]. Однако если так много нечестивой силы способно восстать снизу, разве не может однажды сверху пролиться равное количество священной сущности?
Что же думал об этом существе доктор Джон?
Я часто и надолго забывала, что можно посмотреть на него и задать вопрос. Всесильный магнетизм гения сорвал сердце с привычной орбиты. Подсолнух отвернулся от солнца, привлеченный иным светом – огненно-красной, обжигающей вспышкой кометы. Мне доводилось видеть актерскую игру, но никогда ничего подобного: изумляющего надежду и подавляющего желание, обгоняющего порыв и затмевающего осмысление; не просто раздражающего воображение и нервы мыслью о том, что могло быть сделано, но почему-то не сделано, но раскрывающего мощь подобно глубокой, набухшей зимней реке, срывающейся с обрыва грохочущим водопадом и уносящей в пропасть душу, словно невесомый сухой листок.
Со свойственной ей зрелостью суждений мисс Фэншо объявила доктора Бреттона серьезным и подверженным страстям: слишком печальным и впечатлительным, – но я никогда не видела его в таком свете и не смогла бы уличить ни в одном из этих недостатков. Естественный нрав его вовсе не отличался задумчивостью, а расположение духа не было сентиментальным. Впечатлительность Грэхема напоминала: ветер и солнце волновали его, но ни металл, ни огонь не оставляли заметных следов.
Доктор Бреттон умел думать, однако оставался при этом скорее человеком действия, чем человеком мысли; мог чувствовать, причем по-своему живо, но сердце его не обладало струной воодушевления. На яркие, мягкие, приятные впечатления его глаза и губы отзывались так же ярко, мягко и приятно. В эти минуты наблюдение за ним доставляло такую же радость, как созерцание разноцветных летних облаков – розовых и сиреневых, перламутровых и пурпурных, – однако все, что имело отношение к грозе – дикое, чрезмерное, опасное, внезапное, горящее, – не вызывало у него ни симпатии, ни понимания. Когда я на миг опомнилась и взглянула на спутника, то с интересом и легким удивлением обнаружила, что на зловещую и надменную Вашти он смотрел не с восхищением и поклонением, даже не с испугом и волнением, а всего лишь с глубоким любопытством. Ее агония не причиняла ему боли, дикий стон страшнее крика почти его не трогал. Ярость вызывала некоторое отторжение, но вовсе не повергала в ужас. Холодный молодой британец! Бледные скалы родной Англии не смотрят на приливы Ла-Манша с таким же спокойствием, с каким он созерцал пифийское вдохновение того вечера.
