Я обрела новую веру – веру в счастье.
После приключения на чердаке прошло три недели. В драгоценной шкатулке появилось еще четыре письма, начертанные той же твердой рукой, запечатанные той же четкой печатью, наполненные тем же жизненно важным душевным комфортом. Тогда душевный комфорт казался мне жизненно важным. Я перечитывала письма в последующие годы и находила их добрыми, приятными и утешительными – написанными человеком, довольным собственной участью. Два последних заканчивались тремя-четырьмя строчками, наполненными не только весельем, но и нежностью: «тронутыми, но не приглушенными чувством». Время, дорогой читатель, смягчило их, превратив в легкий напиток, но когда я впервые попробовала эликсир из столь высоко ценимого источника, он показался нектаром божественного происхождения, налитым самой Гебой и одобренным высшими богами.
Вспомнив историю событий, читатель, возможно, захочет узнать, как я отвечала на эти письма: подчинялась ли строгому ограничению разума или отдавалась на волю свободного порыва чувства?
Должна честно признаться, что выбрала путь компромисса и предпочла служить обоим господам: склонялась в алтаре Риммона[213], а поднимала голову и сердце в другом святилище. На каждое письмо сочиняла два ответа: одно для облегчения собственной души, а второе – для глаз Грэхема.
Для начала вместе с чувством я выставляла за дверь разум и задвигала засов, чтобы он не смог вернуться, садилась за стол, брала чистый лист бумаги, опускала в чернильницу нетерпеливое перо и с глубоким наслаждением изливала в строчках все, что накопилось на сердце. В итоге две страницы быстро заполнялись словами самой искренней привязанности, глубокой и активной благодарности. В первый и в последний раз с презрением отвергаю любое низкое подозрение в так называемых «нежных чувствах». Женщинам не свойственно испытывать нежные чувства в тех случаях, когда с самого начала и в течение всего знакомства они не сомневаются в их нелепости, ибо никто и никогда не ныряет в бурный океан любви, если над его водами не встает заря надежды. Когда же удавалось выразить доверчивую и уважительную признательность, готовую вместить все невзгоды и переживания объекта, отвести от него все мыслимые громы и молнии, засов отодвигался, дверь моего сердца наконец открывалась, и врывался полный сил и мстительного нетерпения разум. Он жадно хватал исписанные листы, читал, с презрением морщился, отвергал, сочинял ответ заново, складывал, аккуратно писал адрес, запечатывал конверт и отправлял уместившееся на одной странице сжатое, лаконичное послание. Он поступал правильно.
Жила я не одними письмами. Меня навещали, оказывали знаки внимания, раз в неделю отвозили в Террасу – иными словами, всячески баловали. Доктор Бреттон не умолчал о причине обостренного внимания и чрезмерной доброты, заявив, что твердо намерен отобрать у монахини жертву, поскольку проникся к ней ненавистью – главным образом из-за белой вуали и холодных серых глаз. Едва услышав об этих отвратительных подробностях, почувствовав стремление и готовность противостоять низким проискам, он заключил: «Еще посмотрим, кто из нас хитрее! Пусть только попробует взглянуть на вас в моем присутствии!» Но монахиня ни разу не осмелилась, а доктор Джон рассматривал меня с научной точки зрения – как пациентку, оттачивая профессиональное мастерство и одновременно удовлетворяя душевную щедрость в ходе сердечного, дружески внимательного лечения.
Вечером первого декабря я в одиночестве прогуливалась по холлу. Часы показывали шесть. Двери классов были закрыты, однако внутри ученицы предавались свободному веселью, творя миниатюрный хаос. В холле царила полная тьма, если не считать красного света под печкой и вокруг нее. Широкие стеклянные двери и высокие окна покрылись морозными узорами, однако кое-где сквозь белое зимнее покрывало просвечивали хрустальные звезды и, нарушая чистым сиянием бледную вышивку, предвещали ясную, хотя и безлунную ночь. Способность гулять одной в темноте доказывала, что нервы уже начали приходить в порядок. Я думала о монахине, но страха не испытывала, хотя лестница за моей спиной вела во мрак; пролет за пролетом поднималась на чердак, в логово привидения. И все же признаюсь: когда на лестнице внезапно послышался шорох, а, повернувшись, я увидела в глубокой тени еще более темный силуэт, сердце мое затрепетало, дыхание сбилось. Силуэт спускался по ступеням. В тот же момент издалека донесся звон дверного колокольчика, и этот живой звук вернул меня к реальности: для монахини силуэт выглядел слишком низким и округлым. Это оказалась всего лишь мадам Бек – на посту, как обычно.
– Мадемуазель Люси! – воскликнула, вбежав из коридора, Розин с лампой в руке. – On eat là pour vous au salon![214]
Мы с мадам увидели друг друга, Розин увидела нас обеих, однако всеобщего приветствия не последовало. Я поспешила в гостиную, где увидела того, кого и, признаюсь, ожидала: доктора Бреттона, – только почему-то он явился в вечернем костюме и с ходу заявил:
– Экипаж ждет возле крыльца. Матушка прислала. Мы едем в театр. Собиралась поехать сама, однако неожиданный гость нарушил планы и она распорядилась, чтобы я пригласил вас. Готовы?
– Сейчас? В таком виде? – в отчаянии воскликнула я, коснувшись своего темного шерстяного платья.
– В вашем распоряжении целых полчаса. Я известил бы заранее, однако сам решил ехать лишь в начале шестого, когда узнал, что в спектакле занята великая актриса.
Когда он назвал имя, я мгновенно испытала потрясение. Да что я! В те дни оно потрясало всю Европу. Сейчас это имя забыто, стихло даже его звучное эхо. Актриса давно ушла на покой, а над некогда гордой головой сомкнулись тьма и забвение.
Но тогда ее день – день Сириуса – царил во всем великолепии света и блеска.
– Дайте мне десять минут, и поедем, – пообещала я и умчалась, ни на миг не задумавшись о том, о чем, очевидно, сейчас задумались вы, читатель, а именно: миссис Бреттон не возражала, чтобы меня сопровождал Грэхем.
Эта мысль, как и щепетильность, не могла прийти мне в голову, не возбудив жестокого презрения к себе, неугасимого и ненасытного стыда, способного остановить кровь в жилах. Больше того: зная своего сына и меня, крестная матушка могла с тем же успехом задуматься о допустимости поездки сестры в обществе брата.
Случай не требовал особой парадности. Серо-коричневое креповое платье вполне подошло бы, и я принялась искать его в стоявшем в спальне огромном гардеробе, где висело не меньше сорока разнообразных одеяний, однако, судя по всему, чья-то решительная рука навела здесь порядок и отправила кое-какие неугодные наряды, в том числе и мое креповое платье, на чердак. Предстояло его оттуда извлечь. Я взяла ключ и бесстрашно, почти не задумываясь, отправилась на чердак, отперла дверь и нырнула внутрь. Можете верить, можете не верить, но, когда я внезапно вошла, на чердаке не было так темно, как следовало ожидать. В одной точке пространства мерцал торжественный свет – похожий на звезду, но шире. Свет этот ясно открывал взору глубокий альков с частью затенявшего его грязного алого занавеса. Прямо на моих глазах мерцание беззвучно исчезло, а вместе с ним альков и занавес: весь дальний угол чердака погрузился во тьму. Исследовать причину происходящего я не отважилась, поскольку не располагала временем и не испытывала ни малейшего желания, а просто схватила – по счастью, висевшее возле двери – платье, выскочила, с судорожным трепетом в руках заперла дверь и бросилась вниз по лестнице в спальню.
Меня так трясло, что я не могла даже самостоятельно одеться: пальцы не слушались, невозможно было причесаться, а тем более застегнуть многочисленные крючки, – поэтому пришлось позвать Розин, дать ей немного денег и попросить помочь. Деньги Розин любила, постаралась на славу: расчесала волосы, великолепно уложила, математически точно приладила кружевной воротничок, аккуратно завязала ленточку на шее – одним словом, справилась с работой не хуже ловкой Филлис, которой при желании вполне могла бы стать. Подав носовой платок и перчатки, со свечой в руке она проводила меня вниз по лестнице. Оказалось, что в спешке забыта шаль, и она с готовностью сбегала в спальню, а я осталась в вестибюле с доктором Джоном.
