Я даже на тот холм, где у нас зона для курения находится, не могу взобраться без мысли, что сейчас блевать начну. Я слабый, бледный, болезненный.

Все руки в шрамах. Кожа трескается. Острые кости выпирают тут и там, на бедрах, на плечах. Каждый позвонок на спине виден.

Но зато я без особого труда могу влезть в хреновы джинсы.

Ура-ура.

Помимо этих брюк, почти вся одежда, которую я привез с собой, на самом деле является собственностью Зельды. Или ее знаменитого бывшего мужа. Или была куплена Зельдой для меня.

Футболка с длинными рукавами в которой я спал. Обрамленный бахромой пиджак, похожий на старый коврик. Нил Янг мог бы сняться в этом пиджаке для обложки одного из своих первых альбомов. Кеды Rod Laver от Адидас, которые Зельда мне купила, потому что ненавидела мою старую обувь. Вязаная шапка, связанная ее кузеном, которую она мне подарила. А на безымянном пальце левой руки красуется большое серебряное кольцо из ее шкатулки с украшениями — символ нашей помолвки.

Я вставляю в плеер поцарапанный CD-диск и засовываю наушники в уши.

Диск тоже ее.

Название композиции написано от руки, черным фломастером от Sharpie, ее неразборчивым угловатым почерком. Некоторые буквы стерлись. «If I Could Only Remember My Name». Дэвид Кросби.

Я нажимаю «play» и выхожу навстречу холодному безмолвному утру.

Дыхание перехватывает от холода.

Я поплотнее закутываюсь в легкую куртку.

Выпью кофе, выкурю сигарету, может, успею перехватить несколько тостов с джемом.

Встречусь с Мелани, скажу ей, что все кончено и я готов двигаться дальше.

Тупая корова.

Она будет безумно горда, запишет в личные заслуги удивительные перемены, произошедшие со мной. Посчитает, что это результат ее глубинного понимания человеческой натуры… ее прекрасных навыков на ниве наставничества… ее умения разбираться в хитросплетениях человеческой психологии… Ее изумительности… Похуй.

Плевать.

Пусть любуется собой сколько влезет.

Мне нужно двигаться дальше.

Других вариантов нет.

Музыка гремит в ушах.

Теперь играет песня «Music Is Love».

Я иду к центральному зданию.

Огонь в камине пылает вовсю, свет мерцает, на стульях и столах беснуются тени.

Я опускаю голову. Наливаю слабенький растворимый кофе Folgers в фарфоровую чашку, добавляю немного ванильных сливок, размешиваю.

Беру упаковку хлеба с корицей, кладу пару ломтиков в тостер, и направляюсь к боковой двери, намереваясь покурить. Во время своей последней поездки в город Джонатан курил мне пачку сигарет (моей любимой марки), что было супер-мило с его стороны.

Толкаю тяжелую деревянную дверь.

Но тут за моей спиной раздается:

— Эй.

Я оборачиваюсь.

Местные специалисты считают, что ненависть к себе тоже является формой нарциссизма и, видимо, Мелани не зря считает меня нарциссом, потому что услышав «эй» я тут же решаю, что человек обращается ко мне.

Поразительно, но в этот раз предположение оказывается верным.

Новая девушка (Сью Эллен, кажется?) сидит прямо у камина, читая раздел «Искусство и отдых» в New York Times (ну да, что же еще ей читать).

На голове у нее эти модные очки в стиле ар-деко, похожие на кошачьи глаза, и полосатая шерстяная шапочка. Темные волосы всклокочены. Она выгибает свою длинную изящную шею, глядя на меня.

Я сдуру указываю на себя пальцем.

— Это ты мне?

Она смеется.

— Да, тебе. Откуда ты? Твое лицо кажется мне знакомым.

С меня мигом слетает сонливость.

— Ну, вроде как из ЛА. Но рос я в Сан-Франциско. А ты?

Она наклоняет голову.

— Чарльстон, Южная Каролина. Но я бывала в Сан-Франциско. Как тебя зовут?

Я представляюсь,  но она все еще не может понять откуда меня знает.

— Хм, странно, могу поклясться, что я тебя где-то видела.

— Ну, — говорю я, — моя мама с Юга. Но я там никогда не был. Боюсь, что меня сразу линчуют или типа того.

Она внезапно выпрямляется.

— Не все жители Юга — консервативные фанатики, знаешь ли. Довольно иронично, что у большинства либералов с Севера, которых я встречала, головы забиты тупыми стереотипами насчет южан, но они все равно уверены, что это мы  свои предрассудки распространяем на весь остальной мир.

Я чешу в затылке, некоторое время просто изучая ее, глядя как взволнованно трепещут ее ресницы и думая о том, что она и правда очень красивая.

У нее изящные черты лица: выступающие скулы и пухлые розовые губы. Она прячет лицо за волосами, совсем как я. Кожа у нее мертвенно-бледная. Длинные, тонкие руки постоянно в движении. Ногти обкусаны, ладони исцарапаны и кровоточат.

Я перевожу взгляд на стену, покрытую желтой краской.

— Хорошо-хорошо, — отвечаю я ей, — справедливое замечание. И все равно сейчас еще слишком рано для таких разговоров. Мне нужно покурить.

Закрыв газету, она внезапно вскакивает на ноги.

— Я с тобой. Кстати, ты классно одеваешься. Давно хотела это сказать.

Я толкаю дверь и придерживаю ее, пропуская Сью Эллен вперед.

Успеваю вдохнуть ее запах. По телу прокатывается волна возбуждения.

Я закрываю глаза и открываю их вновь.

Внезапно меня разбирает смех.

До чего же это нелепо, все повторяется по кругу, снова и снова.

Сью Эллен прижимается ко мне.

— Над чем смеешься?

Я отвечаю:

— Просто так.

Глава пятая

Мелани вовсе не радуется моему приходу. Она пристальнейше смотрит мне в глаза, а я отвожу взгляд и бормочу глупости типа:

— Гм, простите за опоздание.

Издав какой-то кряхтящий звук, она втискивает свое массивное тело в дешевое офисное кресло. Полагаю, было бы преувеличением сказать, что она страдает от ожирения, но она действительно толстая и продолжает полнеть. Кроме того, она носит эти смехотворные обтягивающие наряды (мини-футболки, штаны с низкой талией, которые наверняка перекрывают циркуляцию крови в организме и босоножки на высоких каблуках, из-за которых вены на ее ногах только сильнее выпирают, вместе с жиром).

Не то, чтобы я хотел ее осуждать. Я просто злюсь, потому что она вечно третирует меня разговорами о питании и весе. Во время нашей последней встрече она заявила, что я всеми силами стараюсь остаться худым, потому что боюсь взросления и не хочу жить в теле взрослого мужчины.

Она даже заставляет меня показывать ассистентам в столовой свою тарелку после обедов и ужинов, чтобы они удостоверились, что я съел все до последней крошки.

 Хуйня же полнейшая.

Я сажусь и сразу же скрещиваю ноги, но потом снова выпрямляюсь. Сгибаю правую руку и хватаю самого себя за левое плечо. Я чувствую, что Мелани смотрит на меня, но все еще избегаю зрительного контакта с ней.

— Слушайте, — делаю я еще одну попытку начать разговор, — я правда раскаиваюсь. Новенькая сама со мной заговорила в курилке, и я подумал, что не стоит ее сразу отшивать. В смысле, она решила мне о своих проблемах рассказать, я не хотел, чтобы она подумала будто мне насрать.

Подняв взгляд, я понимаю, что Мелани определенно не собирается наградить меня улыбкой. Она медленно качает головой, так что свет солнца освещает поры на ее щеках и становится заметен покрывающий их легкий пушок.

Я невольно задаюсь вопросом, бреется ли она.

— Ник, — произносит она, одарив меня устрашающим взглядом, — у меня создается впечатление, что ты вновь пытаешься вступить в созависимые отношения, вместо того, чтобы сосредоточиться на процессе лечения. Игнорируя собственные нужды, ты опять готов пожертвовать душевным покоем, лишь бы не пришлось расстраивать другого человека, человека, которого ты едва знаешь. И, разумеется, это девушка. Не видишь закономерности?

Я медленно киваю, полагая, что именно этого она от меня сейчас ждет.

— Я считаю, — продолжает она, — что ты занимаешься этим всю свою жизнь. Вспомни, как развивались твои отношения с биологической матерью, а потом и с Зельдой. Долго ли ты еще собираешься жертвовать всем ради других, пока у тебя самого ничего не останется? Я и саму твою жизнь имею в виду, Ник, не будем преуменьшать масштабы проблемы. Очевидно, что ты абсолютно себя не ценишь, раз позволяешь себе опаздывать на встречи со мной, от которых, между прочим, зависит твое здоровье.