Другие люди могут ходить, держась за ручки, и флиртовать напропалую, но стоит мне только взглянуть на девушку, как Мелани тотчас узнает об этом. Клянусь, это правда. Каждый раз одно и то же.

И ей прекрасно известно, что я ничерта не могу с этим сделать.

Как я уже говорил, у меня совсем нет денег, никто мне не поможет. Если меня выпнут отсюда, то я окажусь на улице. На улицах сраного города Феникс в Аризоне. Будь это Сан-Франциско или ЛА, то у меня оставался бы какой-то шанс выжить. Но здесь? Челы, я даже не в курсе, где здесь ближайший магазин.

Не говоря уже о том, что чем дольше меня тут продержат, тем больше денег родители вбухают в это проклятое место. Восхитительный расклад, серьезно. Я имею в виду, что сейчас мои родители настолько отчаялись, что готовы плясать под дудку Мелани. Она им заменяет Бога, в которого (в этом я уверен) никто из них на самом деле не верит.

Если же я начну возражать, то они решат, что я сопротивляюсь лечению, потому что втайне мечтаю о наркотиках. Если я попытаюсь объяснить, что тут нихуя на самом деле не лечат, персонал центра меня мигом заткнет, все сказанное спишут на «бред наркомана». Можно подумать, что из-за своей зависимости я лишился критического мышления и больше не способен на адекватный анализ ситуации.

Возможно, когда я был под кайфом, то действительно не различал глюки и реальность, то сейчас-то я «чист» и со всей уверенностью заявляю, что к этому центру отлично подходит фраза «а король-то голый». Абсолютно голый.

Зато врать я умею мастерски. Жду-не дождусь, чтобы посмотреть, какое выражение появится на жирном, безмятежном, туповатом лице Мелани, когда я скажу ей, что расстался с девушкой. Всего себя, как выразился Джонатан, отныне готов посвятить тяжелой работе, направленной на мое излечение.

Глава четвертая

Ну вот я и проснулся, ага? Даже раньше, чем прикроватный будильник начал трезвонить.

Некоторое время я просто лежу в постели, до подбородка натянув на себя толстое стеганое одеяло и пялюсь в чертов потолок, похожий на детали конструктора Lincoln Logs. Комнату затапливает серый, тусклый утренний свет.

Я поворачиваюсь на бок. Закрываю глаза. Снова их открываю. Пытаюсь заткнуть голоса в голове. Мной завладевает это чувство… даже не знаю.

Безнадежности, наверное.

Пока мой взгляд не сфокусирован, мозг проецирует на сетчатку глаз сцены суицида.

Кровь превращается в яд… бензин… огонь повсюду.

К моему виску прижат пистолетный ствол. Тяжелый, прохладный, осязаемый. Мой палец нажимает на курок, руку отбрасывает назад. Шум в ушах такой громкий, что барабанные перепонки лопаются.

В голову, за ухом, вонзается кухонный нож, разрезая жизненно важные артерии.

Вокруг шеи у меня обмотан собачий ошейник и поводок, другой конец поводка привязан к тяжелой деревянной балке под потолком.

Я выталкиваю из-под себя стул, чувствую тяжесть собственного тела, ощущаю как металлическая пряжка ошейника врезается в горло.

Спазмы в легких, конвульсивно дергающиеся ноги, судороги в животе.

Сексуальное возбуждение. Непроизвольное мочеиспускание.

Но, честно говоря, если я соберусь это сделать, то есть, на полном серьезе буду планировать, то выберу самый легкий способ, единственный возможный способ: вкачу себе такую огромную дозу героина, что рука устанет давить на поршень шприца.

Никакой боли.

Чистое блаженство.

Самая последняя доза.

Я пересказывал Мелани эти идеи, поскольку фантазии о смерти вообще-то выбивают меня из колеи. Она ответила, что для таких мыслей есть специальный термин, так что я и тут не уникален.

Суицидальные мысли.

Уверен, что они именно так и именуются.

Еще она сказала мне, что самоубийство было бы необратимым решением временной проблемы.

Но дело в том, что проблемы не кажутся мне временными.

В смысле, а из-за чего, как вы думаете, я начал употреблять наркотики?

Мне было двенадцать лет. Брат моего друга принес нам немного травы, всего-то одну дозу.

Мы спустились к ручью, протекающему возле дома его родителей. Пробрались сквозь лесную чащу, где грязь и ветки плюща тянулись к нашим ногам словно тысячи цепких пальцев.

Запах.

Гнилостный, сырой, сладкий.

Мы жались друг к другу, боясь, что нас заметят копы или родители или кто-то из друзей родителей.

Косяк перешел ко мне.

Я затянулся и замер, стараясь удержать дым в своих легких как можно дольше… ощутил как наркотик проникает мне в мозг, плетет там паутину из пыльцы феи-крестной и сладкой ваты.

Я почувствовал себя (чего раньше никогда не случалось) невинным ребенком, открытым, взирающим на мир с радостным удивлением.

Мне вдруг разрешили делать все, что угодно, вести себя так, как я захочу.

Я был под кайфом.

Этого и добивался.

Но главным было другое: травка подарила мне ощущение свободы.

Меня больше ничего не тревожило.

Не нужно было пытаться помирить родителей.

Не нужно было спасать маму от жестокого мужа.

Не нужно было волноваться из-за того, что отец любит свою новую жену и детей больше, чем меня.

И ничего на свете, никто на свете, не мог меня задеть.

Мгновенное облегчение.

Цена: всего-то двадцать баксов за грамм.

Но к сожалению никто не рассказал мне, что из-за постоянного употребления со временем разовьется привыкание.

Учась в старших классах, я курил целыми днями напролет, начинал с утра и не расставался с косяками до поздней ночи, но травка на меня больше не действовала.

Мне с трудом удавалось словить хоть какой-то кайф.

Чувство облегчения испарилось.

Мне снова стало больно жить.

Требовалось нечто другое, что-то, что спасло бы меня от страданий.

А потом я подсел на тяжелые наркотики. По сравнению с ними, ребята, травка все равно, что детский аспирин.

И я рухнул на дно.

«Вниз, вниз, вниз.

Усни в постели дьявола».

Выражаясь словами Тома Уэйтса.

Но знаете, теперь, спустя столько лет, на меня даже тяжелые наркотики особого влияния не оказывают. Это-то больше всего и пугает. Потому что если я не смогу найти никакого другого способа примириться с самим собой, то тогда да, похоже, что придется покончить жизнь самоубийством.

Не самый плохой вариант, на самом деле.

Скоро до него дойду.

Но, наверное, я смогу продержаться хотя бы еще один день.

Они же именно это всем здесь в головы вбивают, верно?

Каждый день важен.

Даже каждая чертова секунда важна.

Утро вторника. Шесть часов, пятьдесят пять минут, хрен-знает-сколько секунд.

Мне просто нужно вылезти из кровати.

Это я и делаю.

Ну, то есть, я сажусь, а простыня и одеяло сползают до талии.

Сосед по комнате, Дэвид, чья кровать стоит прямо напротив моей, видимо, ушел в спортзал или куда-то еще, потому что в постели его нет.

Мудак, он, наверное, выключил обогреватель, потому что я точно помню как вставал посреди ночи и включал его, а сейчас в комнате опять холодрыга.

Вот же черт.

Мне с трудом удается натянуть на себя одежду, так сильно я дрожу.

К тому же, как я уже говорил, брюки у меня всего одни, узкие дурацкие брючки доставшиеся от почти-что-бывшей-подружки вместе с другой ее одеждой.

Втискиваться в них довольно сложно, хотя, учитывая то, что за последние шесть месяцев я сбросил примерно семь кг., это не такая уж серьезная проблема.

Клянусь, мое тело пожирало само себя, понемногу, день за днем. Когда я был «чист», ребята, то доводил себя до изнеможения различными упражнениями. Каждый день. Тренировался для забегов и триатлона, гонял, как одержимый, на велосипеде, плавал, бегал. Я был сильным, реально сильным.

Но если посмотреть на меня сейчас, то поверить в это невозможно.