Съедаю свой тост и иду собирать вещи, в данный момент стараясь ни о чем вообще не думать.

Прижимаю ладонь к холодному окну. Не ощущаю ничего кроме холода.

Больше ничего не осталось.

Беру свою сумку и забрасываю ее на плечо.

Теперь я готов к отъезду.

Но тут я слышу, как скрипит дверь родительской спальни, и моя сестренка тихо поднимается вверх по лестнице, а за ней идет мой отец.

Она пристально смотрит на меня, стараясь ничего не упустить из виду. Я обнимаю ее и она обнимает меня в ответ.

— Было очень приятно с тобой повидаться, — говорю я ей.

Она издает тихий звук, похожий на смешок и кивает. Снова обнимает меня.

А потом отец прощается со мной и солнце начинает проглядывать сквозь тучи на сером небе, пока я запихиваю свой багаж в машину.

Я все еще не чувствую ничего, кроме холода. И здесь так тихо. Машина катит по извилистым, запутанным тропкам, мир безмолвствует.

Прошедший месяц был насыщенным и безумным. Но теперь меня окружает тишина. Если бы не Талула и не те восемь граммов, ожидающие меня, то, черт, я бы мог просто попросить водителя остановиться в Тендерлойне и никогда уже не вернуться. В этом смысле Сан-Франциско кажется самым комфортным местом. Это единственный город в стране, где ты можешь получить любые наркотики спустя десять минут с момента начала поисков. Не знаю почему, но думая об этом, я чувствую себя как дома.

Как бы то ни было, это не важно. Я не прошу водителя затормозить там. Я отправляюсь в аэропорт, сдаю багаж, прохожу проверку и бла-бла-бла — кладу ноутбук в корзинку, снимаю туфли, старательно демонстрирую охраннику свой гребаный посадочный талон. Процедура везде одинакова. Везде одно и то же.

Я брожу по выцветшему ковру, пока не добираюсь до нужного мне выхода. Посадка на самолет до Атланты, моего пересадочного города, начнется примерно через двадцать минут. Я захожу в магазинчик и покупаю там ароматизированный фруктовый напиток, а потом возвращаюсь назад — ложусь прямо на пол рядом с огромным окном с толстым стеклом, откуда открывается вид на посадочную полосу. Закрываю глаза и вроде бы ненадолго задремываю.

Не знаю, сколько времени проходит. Кажется, что я лежу тут довольно долго. Может, даже действительно засыпаю в какой-то момент. Но потом что-то меня вдруг будит, и когда я открываю глаза, то вижу девушку, которая уставилась прямо на меня. Я сажусь, пытаясь понять, что она из себя представляет. Похоже, что она примерно одного со мной возраста, с черными волосами, подстриженными лесенкой. Она невысокая, с острыми, угловатыми чертами лица и ярко-голубыми глазами. Из одежды на ней только простенькое хлопковое черное платье с небольшим вырезом, открывающим вид на ее загорелые ноги и обгоревшие плечи.

— Привет! — говорит она, смеясь, и в ее голосе слышится безрассудство.

— Привет, — отвечаю я, отчасти смущенный и растерянный.

Она наклоняется ближе, все еще улыбаясь, и ее глаза сияют еще ярче в свете флуоресцентных ламп под потолком.

— Извини, — говорит она, хихикая, — мне нужно поговорить с тобой, не знаю почему.

— Эм, — произношу я, садясь прямее, — ладно.

В ней есть нечто прекрасное — что-то от феи, которая может раствориться в воздухе в любой момент.

Она садится рядом со мной, сведя ноги вместе, покачивается туда-сюда и все так же хихикает.

Она предлагает мне орешки кешью, но я отказываюсь. На некоторое время воцаряется тишина, прежде чем я додумываюсь предложить ей свой фруктовый сок. Она смеется, но потом хватает бутылку и отпивает из нее, при этом пролив немного розоватой жидкости на свое платье. Она говорит, что сок ей не особо понравился. Я не могу удержаться от смеха.

— Так, гм, о чем ты хотела со мной поговорить? — спрашиваю я, забирая у нее бутылку, и случайно задевая при этом ее руку своей.

У нее очень нежная кожа. В моей голове потрескивают электрические разряды. Она смотрит прямо мне в глаза.

— Не знаю, — произносит она, не моргая, — просто почувствовала, что должна это сделать. Ты прекрасный проводник. В тебе столько силы, никогда раньше такого не видела. Тебя ждут великие дела. Стольким людям сможешь помочь.

Я смеюсь, смеюсь до тех пор, пока не осознаю, что она говорит совершенно серьезно. В моей голове играет музыка из Сумеречной Зоны, и я оглядываюсь по сторонам, ни на чем конкретно не фокусируясь, внезапно поняв, что надо бы валить отсюда.

— Да брось, — говорю я, пытаясь обернуть все это в шутку. — О чем ты говоришь? Ты же меня совсем не знаешь. Я хочу сказать, что это звучит малость безумно.

Она одаривает меня широкой улыбкой.

— Не правда ли? Я знаю. Это полное безумие. Но я просто чувствую это, исходящую от тебя энергию. Ты художник? Или нет, писатель. Верно?

Я сглатываю, избавляясь от комка в горле.

— Ага, — подтверждаю я. — Вроде как. Ты, гм, по телевизору меня видела или где-то еще?

Она все никак не прерывает зрительного контакта.

— Нет, а ты был на телевидении? Вау! Это так круто. Но нет, я просто почувствовала, что должна с тобой поговорить. О чем ты пишешь?

Я отворачиваюсь, хотя все мое тело внезапно расслабляется и напряжение пропадает. По ощущениям похоже, что я сдался — как будто наконец позволил завернуть себя в теплое одеяло и могу как следует выспаться, после долгих лет бесцельных скитаний. Я чувствую себя обезоруженным, восхитительно беззащитным. Рассказываю ей о своей книге и о том, что со мной происходит. Слова сами вылетают у меня изо рта. Знаю, это звучит как клише, но все именно так и происходит.

Как бы то ни было, когда я заканчиваю свой идиотский монолог и наконец предоставляю ей возможность тоже что-то сказать, то она сообщает, что вместе с кучей ребят из ее школы уезжает по делам в Никарагуа — это часть благотворительной программы одного из министерств Северной Калифорнии. Они там собираются молиться за людей, чтобы у них опухоли уменьшились, слепые прозрели, глухие начали слышать и все в таком же (якобы исцеляющем) духе. Она принесет к ним слово Божье. Рассказывает она обо всем этом совершенно обыденным тоном — словно так оно и должно быть. А потом она как бы между делом спрашивает, может ли помолиться за меня.

Я смеюсь.

Все это абсолютно нелепо.

Но почему бы и нет, черт возьми? Хуже не будет.

А она, как я упоминал ранее, красотка.

Так что я отвечаю:

— Конечно.

А теперь послушайте: я читал книги о силе внушения, контроле над чужим разумом и тд. В юности я был вовлечен в программу «12 шагов», подозрительно похожую на секту, и в то время поражался, видя с каким отчаянием люди цепляются за эти группы, как ими там манипулируют и эксплуатируют их, а потом они, разделив с другими якобы «религиозный опыт», воображают, что их коснулась Божья длань. Но я-то, я в подобную хрень не верю — ну, не совсем. Достоевский писал, что человек может найти смысл в чем угодно, если специально его ищет. Мы можем любую ситуацию повернуть так, как нам удобнее.

Тем не менее, в случае с этой девушкой я ничего специально не делал. По крайней мере, мне кажется, что не делал.

Итак, девушка молится обо мне. Я не закрываю глаза. Я просто пялюсь, не сосредотачиваясь, на стремное ковровое покрытие.

Она кладет руку мне на плечо и начинает громко говорить — просит Бога быть с нами — открыть для нас его сердце, что бы это не значило. И потом меня поражает безумный прилив энергии, похожий на электрический шторм. Воздух попадает в горло при глубоком вдохе и я чувствую, что мы двое просто парим здесь — она и я — я и она. Весь мир словно угасает, оставляя ее одну, эту девушку, абсолютно искреннюю, бесхитростную, полную света и энергии и, что самое прекрасное, обладающую этим мерцающим голосом, взывающим ко мне из глубин ее души. Я люблю ее, боготворю ее сильнее, чем кого-либо другого за всю мою жизнь. Когда я всматриваюсь в бледную синеву ее глаз, то вижу, что она шокирована почти так же сильно, как и я. Мои руки дрожат.