Мальчик поджимает губы, кивает головой и улыбается, когда садится на свое место. Его вопрос - последний.

Все аплодируют как сумасшедшие и я провожу еще много времени, разговаривая с разными детьми, которые выстроились в ряд, чтобы задать мне свои вопросы и тд. Я стараюсь отвечать как можно лучше и оказывать им поддержку, но меня грызет чувство вины за собственное лицемерие, оно кусает, словно крыса, пытающаяся выбраться из клетки.

Господи, я знаю, что я фальшивка - проклятый врун. Хуже всего то, что я согласен со всем, что сам же и говорил этим детям. То, что я все еще курю травку - позорище. Позорно то, что 24-летний парень до сих пор не умеет смотреть в лицо реальности, не будучи при этом под кайфом. Все, чем я люблю заниматься, я могу заниматься только после того как покурю. Я не могу представить свою жизнь без этого - просмотр фильмов, прогулки с Талулой, плавание в общественных бассейнах, встречи с друзьями, прослушивание музыки, рисование и тд. Я не в состоянии делать все это "трезвым" - просто не в состоянии. А травка - единственный наркотик, который мне доступен. Если я избавлюсь от него, то потеряю все. Останусь наедине с собой. Некуда будет бежать.

И тогда я умру. Блять, я действительно в это верю.

Но только я знаю правду - правду о том, что в Чарльстоне у меня спрятано восемь граммов конопли под холодильником - правду о том, что последние два года я вовсе не был "чист". Никому не известно, что я просто слишком умело лгу.

Эти дети подходят один за другим, говорят мне о том какой я крутой. Учителя поступают так же. Даже директор заговаривает со мной.

— Ник, — произносит он, все-таки улыбаясь, — я просто хочу сказать вам, что за те годы, что я работаю в этой школе, ваше выступление было самым мотивирующим, самым, не побоюсь этого слова, важным из всех, что у нас бывали. Большое спасибо, что нашли время в своем плотном графике и поделились с нами вашей историей.

Я улыбаюсь в ответ.

У меня лживая улыбка.

У меня лживый взгляд.

Мои слова лживы.

Я лжец.

То же мне новость.

Я лгу с тех пор как себя помню.

Но когда я стою здесь, со всеми этими детьми, которые жертвуют своим обеденным перерывом, чтобы поговорить со мной, ложь вовсе не приносит радости.

А ведь я раньше уважал умелых лжецов.

Помню, когда мы с Зельдой впервые переспали, она лежала в постели обнаженная, прижимаясь ко мне, и болтала по телефону со своим бойфрендом, выдумывая какие-то отмазки, в то время как я целовал ее тело.

В тот момент она казалась такой потрясающей - такой искушенной и хитрой. Это возбуждало. Я восхищался ею.

Но в конечном итоге именно ее ложь стала причиной нашего разрыва. Ее ложь была подобна абсцессу, быстро распространяющемуся под кожей. Ее ложь уничтожила все.

И теперь у меня возникает предчувствие, что моя ложь приведет к тому же.

Но я все равно не могу остановиться.

Я продолжаю врать, улыбаться и врать.

Я повторяю про себя знакомые слова, снова и снова прокручивая их в голове.

Пока что все идет нормально.

Пока что все нормально.

Пока что все нормально.

Единственная проблема в том, что теперь слова звучат не так убедительно, как прежде.

Земля быстро приближается.

Не успею и глазом моргнуть, как буду там.

И мое тело развалится на части.

И рядом не останется никого, кто смог бы снова собрать меня воедино.

Я уничтожу их всех.

Глава тридцатая

Мы путешествуем уже больше месяца, но сегодня все это наконец закончится. То, что последним городом в нашем списке оказался Сан-Франциско, кажется очень правильным — это город, с которого все и начиналось. Разумеется, я хотел бы сказать, что вернулся сюда с ощущением триумфа — одержав победу над судьбой или типа того — я же написал книгу, опубликовал ее, давал интервью NPR, мелькал в местных новостных выпусках, ел и ездил везде на халяву. Это довольно-таки безумно.

В смысле, когда я был тут в последний раз, то ел из мусорных баков и вламывался в чужие дома. А теперь у меня номер в шикарном отеле на Юнион-сквер, и в этот номер я могу заказать все, что угодно, а люди из обслуживающего персонала называют меня «сэром» и «мистером». Но еще более безумно то, что мне не приходится жить в отеле, потому что мой отец, мачеха и младшие брат с сестрой решили, что они готовы разрешить мне остановиться в их доме.

Это самое большое чудо из всех. Было время, когда я думал, что никогда больше не увижу никого из них и ноги моей не будет рядом с их домом.

Так что да, во многом возвращение сюда — это триумф.

Но по какой-то причине я все равно не чувствую себя триумфатором. Находясь здесь, я ощущаю себя так, словно мне снова и снова напоминают обо всех тех мучениях, которым я подверг членов семьи. В каждом углу этого дома затаились призраки. От воспоминаний бросает в дрожь. И я знаю, что несмотря на то, что они улыбаются мне и говорят, что все в порядке, на самом деле они никогда не смогут простить меня.

Как это возможно?

У моих брата с сестрой было абсолютно идеальное спокойное детство. Их родители остались вместе. Не было ни скандалов, ни унижений, никаких сексуальных девиаций, ничего подобного.

Что бы они ни делали, кем бы ни были, их все равно любили, поддерживали и одобряли.

Атмосфера абсолютного безмятежного счастья — и так бы все оно и осталось, если бы не я.

Я превратил их жизни в кошмар, отнял у них родителей и лишил их того детства, которое они должны были прожить.

Тем не менее, не похоже, что это их каким-то образом испортило. Они определенно в полном порядке. Они оба выросли замечательными, добрыми, впечатлительными и потрясающими, и я не могу ими не гордиться, будучи здесь. Мы вместе играем на музыкальных инструментах, рисуем и ездим на пляж вместе с их собакой, Чарльзом Уоллесом, глядя на которого я еще сильнее скучаю по Талуле. Они рассказывают мне про их школу, друзей и про их собственное чувство отчуждения и неуверенности в себя. Они прекрасные и искренние, я очень рад, что снова могу с ними общаться, несмотря на то, что меня до сих пор мучает чувство вины.

И, не знаю, находясь здесь я начинаю надеяться, что может не совершил ничего непоправимого. В конце концов, я ведь здесь, верно? Лежу, свернувшись клубком, на крошечной кровати моей сестры, разглядываю рисунки, картинки и вырезки из журналов, приклеенные к стене.

Раннее утро — мой последний день здесь — светло-серый, до странности яркий свет, проникает через решетчатое окно.

Будильник в моем телефоне звенит во второй раз, и я заставляю себя встать, ухватившись руками за деревянный комод, заваленный маленькими статуэтками, камешками, засохшими цветами и тряпичными куколками, которых моя сестра сделала сама.

Я успокаиваю себя.

Руки и ноги ноют от сильной, тяжелой печали, буквально пригвоздившей меня к полу.

Я не хочу уезжать.

Я хочу быть частью этого.

Я хочу принадлежать этому миру.

Хочу быть настоящим братом для своих братика и сестрички.

Хочу быть того же возраста, что они.

Не хочу возвращаться обратно в свою жизнь.

Хочу остаться тут.

Но не могу.

Никогда не мог.

Меня всегда тянуло куда-то еще и этого уже не изменить, так что к черту все, верно? Я одеваюсь и выхожу из комнаты, ступая на теплый бетонный пол. Делаю себе кофе и тост с джемом и маслом.

Ничего из этого не имеет значения.

Я в порядке.

Все будет нормально.

Я напоминаю себе, что в холодильнике в Чарльстоне у меня припрятано восемь граммов неплохой травки, не густо, но хоть что-то. На травку-то я всегда могу рассчитывать, она меня ни разу не подводила.

Так что, я быстренько выпиваю свой кофе.

Такси, оплаченное издательством, которое должно отвезти меня в аэропорт, уже ждет снаружи, и я чувствую себя паршиво, но стараюсь держаться.