И пока она говорила про эти собрания и лечебную программу, я чувствовал, что нахожусь именно там, где должен быть. Это ощущение не покидало меня, начиная с восемнадцати лет и до нынешних дней — за исключением периодов срывов и кратковременных сомнений. Я знал, что был там, где нужно — там, где должно быть.

Но сегодня… бля. Этот парень, вышедший вперед рассказывает свою историю, ту же историю, что я слышал уже тысячу раз.

Все дружно смеются над его шутками — кивают, соглашаясь практически с каждым его словом — проявляют эмоции — а потом снова смеются.

А я? Я ничерта не чувствую.

Парень рассказывает о том, как справился со своей бедой — о поисках Бога — о том, как ему кто-то там из присутствующих помогал — его наставник — его собратья по трезвости. Он рассказывает, как взял на себя некоторые обязательства, связанные с проведением собраний — встречал людей у двери, выбрасывал окурки и что-то там еще — и как все это помогло ему еще больше погрузиться в процесс лечения.

Знаете, он правду говорит: мне все это тоже помогало лечиться, сближало с друзьями, с наставником. Но я внезапно осознаю, что теперь во мне его слова не находят никакого отклика.

Та надежда, что всегда жила во мне — незыблемая вера в то, что они проповедовали — все пропало.

Пот струится по моей шее, спине и груди. Мое спокойствие нарушено. Недомогание усиливается.

Я встаю на ноги. Собрание не окончено, но я шагаю к выходу, проталкиваясь мимо людей, стоящих в проходах — почти все поворачиваются, чтобы взглянуть на меня и мысленно раскритиковать за недостаточно серьезное отношение к делу. По крайней мере, мне так кажется. Их взгляды точно провожают меня до тяжелых огнеупорных дверей спортзала. Эти двери громко захлопываются за моей спиной.

Блин.

Тротуар уже плавится от жара из-за солнечных лучей, а солнце тут больше, чем я где-либо видел — чуть ли не половину гребаного неба закрывает. Пот пропитывает мою рубашку, когда я стаскиваю пиджак, и ложусь лицом вверх на горячий бетон. Я зажигаю сигарету и пытаюсь курить лежа, надеюсь, что не задохнусь. Ох, ребята, хотел бы я остаться тут навсегда — быть проглоченным солнцем — наполнить голову вспышками света и статистическим электричеством. Я буду просто дрейфовать в пространстве и никогда не проснусь. Слава-бля-Богу.

Легкие заполняются дымом и я поворачиваюсь на бок, засунув одну руку между ног и прижав колени к груди, словно зародыш. Жара обжигающая.

Буду просто спать тут до конца жизни, на этом клятом сверкающем тротуаре.

 Глаза мои остаются закрытыми. В голове пусто.

Разумеется, длится это недолго.

Вскоре является Питер, тот парень из «Gallup House», трясет меня за плечи и громко шепчет:

— Эй, вставай, ты нас позоришь.

Я поднимаюсь на ноги, зубы крепко сжаты, взгляд устремлен на него. Не произношу ни слова.

— И тебе нельзя уходить в разгар собрания. — Говорит он. — У нас есть правила на этот счет.

Я смеюсь, просто, чтобы взбесить его, зажигаю еще одну сигарету и отвечаю:

— Перестань, чел, у меня просто тяжелый денек выдался. В любом случае, тебе-то какая разница? Тебя это никак не затронет.

У него аж ноздри от возмущения раздуваются.

— Я отведу тебя в офис и расскажу Адаму о том, что случилось.

Он грубо хватает меня.

— Прямо сейчас! — Он практически орет, ведет себя так, словно я оказываю сопротивление, хотя я и не пытаюсь протестовать.

— Бля, окей, уймись, как скажешь. — Отвечаю ему я. — Честно говоря, чел, мне сейчас на все насрать.

Произнеся эти слова, я осознаю, что сказал правду. И я хочу, чтобы он наконец убрал от меня свои руки.

Взгляд у него становится совсем дикий и он орет:

— Ну, это мы сейчас проверим, ага?!

Он направляется к офису, а я плетусь за ним, волоча ноги по земле.

Наверное, не стоит удивляться, что Адам относится к моему проступку так же серьезно, как и все остальные. Лицо у него делается очень злым — челюсти сжаты, брови нахмурены, все дела.

Он предлагает мне сесть, что я и делаю, опускаясь на один из этих низеньких офисных стульев с маленькими колесиками. Когда я откидываюсь назад, стул издает некое металлическое подобие стона.

— Итак, Ник. — произносит Адам глубоким проникновенным голосом. — Меня зовут Адам, я здесь работаю менеджером по выходным. Мы с тобой еще не успели познакомиться.

Я не говорю то, что хочется, а именно:

— Да вы чо.

Я вообще ничего не говорю.

— Послушай, — продолжает он, скрестив свои большие загорелые руки, покрытые жесткими на вид белесыми волосками. — Когда я разговаривал с Чипом сегодня утром, то он сказал мне, что вы двое заключили некое подобие сделки, ты сказал, что у тебя поменялось отношение к лечению и что ты не доставишь никаких проблем. Также он сказал мне, что если ты как-то нарушишь условия соглашения, то я должен немедленно указать тебе на дверь. Ну так что, помнишь свой вчерашний разговор с Чипом?

Мне очень хочется закатить глаза, но я запрещаю себе это делать.

— Помню, — отвечаю я, сделав глубокий вдох — помедлив — выдохнув. — Но я никому и не доставил проблем. Просто… когда я сегодня слушал спикера, то почувствовал себя хреново. Не знаю, я уже давно привык к подобным собраниям, но сегодня чувствовал себя там совершенно чужим. Все вдруг показалось полной чушью. И это меня по-настоящему напугало. Я серьезно. Я знаю, что мне необходимы эти собрания и поэтому был выбит из колеи. Понятия не имею, что мне надо сделать, чтобы заново увлечься всем этим. Я этого пиздец как сильно хочу, уж можете поверить.

Я машинально покачиваюсь на стуле. Окидываю взглядом маленький кабинет с белыми стенами. На стенах нет ни фотографий, ни вдохновляющих постеров, ни репродукций картин, ничего — ничего, на чем можно было бы сфокусироваться, кроме папок с клиентскими досье.

Полагаю, что моего досье в общей куче пока и нет. Я его там точно не вижу.

— Эй, — говорит Адам, видимо, заметив, что я гляжу в пустоту, — так тебе все наскучило? Никто тебя не собирается здесь силой удерживать. Да я тебе даже помогу вещи собрать. Потому что я тебе прямо сейчас могу честно сказать, что не так собирался провести воскресенье. Хочешь уйти — уходи. В противном случае, я бы на твоем месте перестал выдумывать оправдания и начал менять отношение к делу. Судя по тому, что ты сейчас говоришь, твоей жизнью управляет зависимость. Хочешь ей поддаться — на здоровье. Я не собираюсь больше выслушивать жалобы на тебя, как ты там критикуешь программу лечения или что еще, мы здесь подобного не потерпим.

Пару секунд я гадаю, не решил ли он надо мной подшутить или типа того. Может, это какое-то посвящение, некая разновидность дедовщины для новеньких.

— Вы серьезно? — спрашиваю я, позволяя себе нервно рассмеяться. — Я своими сомнениями делиться не могу, совсем? В смысле, я же вам сейчас говорю, что искренне переживаю из-за этого. Я что, должен просто притворяться, что ничего не чувствую?

Боже, теперь его лицо стало еще злее, чем прежде.

— Я не собираюсь с тобой пререкаться, понял? Мы тут дебаты не устраиваем. Ты должен делать, что тебе говорят. Если считаешь, что готов к этому, тогда пожалуйста, оставайся. Если нет, то давай мы прямо сейчас подготовим твои документы на выписку.

Он поворачивается к маленькому монитору компьютера в углу комнаты и тут же начинает что-то печатать.

А я?

Я топаю к телефону-автомату. Пользоваться платным телефоном в здании мне явно не позволят, покуда у них есть возможность это запрещать. Денег у меня нет, но имеется телефонная карта, купленная Сью Эллен, так что я иду и звоню ей. На улице стоят несколько парней, курят рядом со мной, так что я поворачиваюсь к ним спиной и молюсь Богу, чтобы они не оказались такими же стукачами, как все остальные в этом проклятом месте.

Сью Эллен берет трубку после третьего гудка, связь плохая, что-то все время потрескивает словно старая потертая пластинка.