Видимо, Чип меня слушал, потому что отвечает он тут же, и двух секунд не проходит. Он смеется с таким видом, словно ожидал этого вопроса с первого момента нашего знакомства — вероятно, так и было.

— Нет, Ник, извини, но я не считаю, что тебе сейчас о писательстве думать надо. Тебе настоящая работа нужна, будешь трудиться наравне с другими парнями. Один из наших ребят недавно стал менеджером в местном продуктовом магазине в Альбукерке. И договорился там с начальством, чтобы они нашим новичкам тоже работу давали. Вот что я тебе собираюсь предложить.

Я так крепко сжимаю зубы, что они начинают ныть. Челюсть ходит ходуном.

— Но, — говорю я, все еще заикаясь, — почему я не могу заниматься и тем и другим? Я уже работал в подобных местах. Блин, да я почти шесть месяцев проработал в супермаркете в Л.А. Без проблем. Но не могли бы вы, ребята, разрешить мне и писательством заниматься? Честно говоря, только это меня сейчас на Земле и держит.

Голос срывается, и я молюсь Богу, чтобы не разреветься.

— Если бы у меня не было этой книги, — пробую я опять, — то я бы вряд ли пережил процесс детоксикации. Это мой единственный шанс.

Выражение лица Чипа не меняется. Он беззвучно смеется — усмехается как последний мудак.

— Ник, послушай, что я об этом думаю. Сдается мне, что у тебя с расстановкой приоритетов совсем беда. Написание книги тебе ничем не поможет. Тебе следует сфокусироваться на «12 шагах» и налаживании отношений с другими парнями. Все остальное нужно задвинуть подальше. Тебе не нужно писать. Тебе не нужно зависать с девчонками. Все, что тебе действительно необходимо, ты получишь от членов нашего братства. Остальная хрень — пустая трата времени.

— Ну, — говорю я, резко вдыхая через нос, — а мне кажется, что это «12 шагов» и ваша идиотская мужская дружба — действительно пустая трата времени. Не вам указывать, что мне нужно, а что нет. Не думаю, вы имеете право судить о чьей-либо жизни только из-за того, что владеете общежитием в пустыне.

Почему бы не дать отпор? Я в любом случае в полном дерьме.

Но его гребаное выражение лица все равно не меняется.

— Я тебе объясню, что дает мне право судить о твоей жизни. Я уже пятнадцать лет живу без наркотиков и алкоголя. А ты, похоже, и пары дней на воле продержаться не может, чтобы тебя не заперли в очередной лечебнице.

Он насмешливо фыркает.

Черт, я едва сдерживаюсь, чтобы не врезать ему. Я весь дрожу. Хочу плакать и орать.

— Поверьте мне, — говорю я ему, — если бы речь шла только о том, чтобы просто оставаться в завязке, так я бы справился с этой хуйней еще в восемнадцать лет. Любой может оставаться «чистым». Жить так, чтобы возникало желание оставаться «чистым» — вот в чем трудность. Признаться, я лучше обколюсь или умру, чем стану самодовольным «излечившимся», упивающимся собственной властью. Нет, я не заинтересован в такой жизни. Так что да, пихайте меня на первый этап. Мне насрать. Нахуй это.

 Я стучу кулаком по своей ноге.

— Я не верю во все это дерьмо.

Впервые, с того момента, как мы сели в машину, он на секунду затыкается. Не улыбается даже. На лбу и на шее у него вздуваются вены, похожие на паразитические отростки. Его загорелое лицо делается почти что фиолетовым. Похоже, я добился своей цели. Правда, теперь уже не уверен, так ли это было необходимо. Его самодовольство, его безмятежность обернулись быстрым, кричащим безумием. Он позволил мне сполна оценить произведенный эффект.

— Если ты пытаешься сказать мне, что не хочешь тут быть, то нет проблем. Мне наплевать. Можешь поджать хвост и сбежать — я и так вижу, что ты трус. Ты у меня далеко не первый такой. Я все это уже сто раз видел. Я сто раз встречался с такими, как ты. Думаешь, что ты особенный? Нет, не особенный. Один Ник Шефф является сюда вслед за другим Ником Шеффом. Обычно дело заканчивается тем, что они топают вниз по улице к автобусной остановке и сваливают отсюда. Потом, через неделю-другую они приползают обратно, зализывают свои раны и умоляют меня дать им еще один шанс — уже совсем не такие наглые и спесивые. А что до тех, кто не возвращается, ну, как правило, мне звонят их родители, чтобы сообщить, что их ребенок мертв или попал в тюрьму. Вот что случается с людьми, которые не готовы посвятить себя лечению. И ты думаешь, что мне будет не насрать, когда позвонят насчет тебя? Вот уж нет. Я буду спать спокойно, зная, что предоставил тебе все необходимое для твоего лечения, а ты от этого отказался. Я тебе вот что скажу: программа «двенадцать шагов» подходит — и моя программа подходит - они подходят всем и каждому. Облажаться тут могут только те люди, которые не следуют моим указаниям. Парни вроде тебя, слишком заносчивые и высокомерные, слишком уж изнеженные и не способные к труду. Ну что, хочешь, чтобы я тебя высадил на автобусной остановке? Без проблем. Как раз сейчас туда подъедем. Только мне кажется, что никто тебе не подкинет деньжат на билет. И завтра ночью ты будешь своей жопой торговать, просто, чтобы тебя пустили переночевать. Потому что, доложу я тебе, ночью в пустыне чертовски холодно. Но я запросто могу высадить тебя на остановке. Мне без разницы. На самом деле, тебе бы лучше принять решение прямо сейчас, поскольку если ты хочешь жить в моем общежитии, то должен будешь заткнуться и делать все в точности, заруби себе это на носу, в точности, как я скажу. Как я вижу, мы оба уже определенные выводы сделали. Так что, если я услышу, что ты доставляешь кому-то проблемы — говоришь парням, что это какой-то культ или что еще — я тут же захлопну перед тобой дверь, выброшу ключ и ноги твоей больше никогда не будет возле моей частной собственности. Понял меня?

Я смотрю на потрескавшуюся панель, отделанную черной кожей — в глазах покалывает — все еще борюсь с подступающими слезами. Я дышу. Делаю еще несколько глубоких вдохов.

Стоит ли мне попробовать? Должен ли понадеяться, что Сью Эллен надо мной сжалится? В конце концов, билет на автобус наверняка дешевле, чем на самолет. Поверить не могу, что я сам до этого не додумался. Но что если я не смогу остаться с ней? Вдруг я отказываюсь от последнего шанса на спасение? Что если мне и правда нужна эта лечебная программа?

— Слушайте, — говорю я, на удивление спокойно, — простите меня. Последние несколько дней были очень нервными, понимаете. На самом деле я действительно хочу поправиться. Но я в полной растерянности. В смысле, я уже столько раз пробовал лечиться по этой методике, но продолжал проебываться. Не знаю. Мне кажется, должен быть какой-то иной путь, потому что все, что я пробовал раньше не подействовало. И меня уже достало слушать, что «двенадцать шагов» — мой единственный шанс. Честно говоря, мне страшно, потому что я подозреваю, что они мне почему-то не подходят. Я боюсь, что безнадежен. И мне очень жаль, что я сорвался на вас. Простите, что я вел себя как мудак.

В данный момент меня не интересует, какое там у него выражение лица, поэтому я сижу, уставившись в окно слегка затуманенным взглядом.

— Эй, все нормально, — произносит он, и голос его звучит уже куда бодрее. — Это моя работа, верно? И я могу тебя заверить, что твое дело — не безнадежный случай. «Двенадцать шагов» — универсальный ответ для каждого — буквально каждого из нас. Могу тебе поклясться. Так что будь я на твоем месте, Ник, то перестал бы волноваться из-за того, что с программой лечения что-то там не так и задался бы вопросом, что именно мешает тебе посвятить ей всего себя. На самом деле, я хочу, чтобы ты завтра, когда будет воскресенье, без групповых занятий, написал мне список причин, мешающих твоей работе над шагами.

 Он делает небольшую паузу.

— Помимо этого, я хочу, чтобы ты составил список причин, мешающих установлению глубоких отношений с другими мужчинами, и о том, как они подпитывают твои страхи, связанные с пребыванием здесь. Как тебе эта идея?

Внезапно я замечаю, что мы, видимо, недавно свернули с шоссе, потому сейчас Чип тормозит у одноэтажного здания, имеющего много общего с ранчо из «Семейки Брейди», сериала 70-тых. Таблички никакой нет, но очевидно, что мы добрались до пункта назначения. Желудок вновь завязывается в узел, но я стараюсь не подавать виду. Даже треклятую улыбку из себя выдавливаю.