Я смотрю в пол, проявляя должное смирение.

— Спасибо вам, — говорю я, в то время как самочувствие мое все больше ухудшается. Может быть, дело не в кофе?

В смысле, я шляюсь по кабинетам психологов с семи лет. И за все это время я успел неплохо заучить их свод правил. Вообще-то врачи должны оставаться бесстрастными — профессиональными — нейтральными. Они не должны демонстрировать личную эмоциональную вовлеченность. Никогда.

— Все хорошо? — спрашивает она. Лицо ее вновь становится обеспокоенным.

Я беззаботно улыбаюсь.

— Да, — отвечаю, — да, все замечательно.

Она улыбается в ответ.

— Вот и чудно.

Так и сидим.

Перебрасываемся улыбками.

По истечению пятидесяти минут я немедля отправляюсь на поиски Сью Эллен — пока иду, то тошнота понемногу проходит — и делаю небольшую остановку только для того, чтобы посмотреть, как вороненок неуклюже приземляется на кривую ветку дерева. Он совершает две попытки, прежде чем улетает прочь и присоединяется к другим птицам, сгрудившимся на краю крыши.

Сью Эллен как обычно сидит в курилке.

Ноги скрещены, одной рукой все время нервно стряхивает пепел с сигареты, другую запустила в свои длинные блестящие черные волосы. Большие солнцезащитные очки косо болтаются на кончике ее орлиного носа. Челюсти пощелкивают, как будто она скрипит зубами. Несмотря на то, что день выдался солнечным, шея у нее замотана толстым шерстяным вязаным шарфом, и к тому же она надела сразу несколько теплых вещей — кардиган и что-то облегающее, с глубоким вырезом, не знаю как это правильно называется. Джинсы у нее голубого цвета, укороченные, доходят до лодыжек.

— Эй, Сью-Эллен, — говорю я — очень громко говорю. — Как дела, крошка?

Все поворачивают головы и смотрят на меня с таким ужасом, словно я только что взобрался на крышу небоскреба и угрожаю спрыгнуть вниз.

Рей наклоняется вперед — палец прижат к губам, глаза бегают туда-сюда — и шепчет:

— Шшшш, Ник, ты что творишь?

Я встаю рядом со Сью Эллен.

— Все в порядке. Я пришел, чтобы объявить, что примерно три минуты назад нас со Сью Эллен освободили от контрактных обязательств.

Она вскакивает на ноги.

— Серьезно?

— Ага, серьезно. Можем говорить сколько влезет.

— Или избегать друг друга, но по собственному желанию.

Она смеется над своей шуткой, а потом все остальные засыпают нас поздравлениями.

Думаю, они и правда верят, что из нас со Сью Эллен выйдет отличная пара.

Во всяком случае, мы получаем от них массу поддержки.

Они способны заметить разницу, понимаете?

Это не просто отчаянная попытка найти хоть кого-нибудь, чтобы урвать себе дозу кайфа.

Мы действительно заботимся друг о друге.

Это любовь.

Поверьте мне, будь это что-нибудь другое, я бы никогда не сумел выстроить отношения со Сью Эллен.

Я же видел чем это чревато.

Когда я только приехал сюда, был тут парень Мэтт из штата Мэн, который немедля решил заделаться моим наставником. Он был крепко сбитым — весь в татуировках — с длинными, прямыми волосами и сильным-сильным акцентом. Он реально ненавидел этот центр, когда тут оказался, совсем как я, видимо, поэтому я и привлек его внимание. Он сидел и курил рядом со мной, в то время, как мое тело все еще страдало из-за детоксикации, и рассказывал, как он себя вел, когда начал тут лечиться — что раз пять паковал сумки и собирался свалить из центра. Он всю жизнь прожил на улице. Черта с два он позволит этим сверхчувствительным маменькиным сынкам, пожирателям сои, от которых пахнет пачули и благовониями, командовать им. Стоит ему кулаки сжать и он их всех за минуту раскидает.

Но когда я с Мэттом познакомился, он уже был совершенно другим человеком. Он стал вежливым и заботливым. Он поддерживал меня в те моменты, когда никто другой этого делать не желал.

— Знаю, тебе кажется, что это совершенно дерьмовое местечко, — говорил он, а его маленькие глаза посверкивали из-под густых бровей, — но ты все-таки попробуй выполнить пару их упражнений. Так было со мной, чел. Однажды я сказал себе: Мэтт, просто, бля, попробуй. Мой сынишка в приемной семье живет, потому что мы с его мамой наркоши и не имеем права о нем заботиться. Я точно знаю, что мамка его с иглы слезать не собирается, так что он только на меня и может рассчитывать. Хрена с два я позволю каким-то незнакомым людям мальца моего воспитывать. Поэтому я и решил дать этому месту шанс, понимаешь, и стал выступать на групповых собраниях, а теперь вот чего достиг. Уеду отсюда через пару недель, а право на встречи с сыном они для меня уже сейчас выбили. Знаю, что этого мало, но надо же с чего-то начинать.

Но спустя несколько дней, после общей экскурсии в океанариум Альбукерке, мы, как обычно, собрались в комнате для вечерних собраний. Мэтт и девушка по имени Рейчел отсутствовали, что было странно, ведь днем они все время были рядом, я с ними тусил.

Когда все разошлись, я направился в главное здание и увидел, что Мэтт с Рейчел заперты в офисе помощников наставников, у дверей которого столпились чуть ли не все сотрудники центра.

Пару часов спустя приехали такси, одно для Мэтта, одно для Рейчел. Я смотрел, как они грузят в багажники машин свои вещи. Мэтт ходил с опущенной головой. Он не мог смотреть никому из нас в глаза. Ему даже не позволили с нами попрощаться.

Разумеется, вскоре до нас дошли слухи о том, что с ним случилось. Я, собственно, и так догадывался в чем дело.

Одна из помощниц наставников, косолапая баба по имени Соня, ходила от домика к домику, напоминая пациентам про общее собрание. Когда она добралась до домика Рейчел, то услышала какой-то странный шум и заглянула внутрь. Согласно слухам, в разгар секса она их не застала, но они лежали в постели обнаженные.

Их выставили из центра меньше чем через два часа. Не было суда. Не было присяжных. Только наказание. И хотя меня эта ситуация расстроила, в глубине души я признавал, что они заслуживали изгнания.

Это как в некогда популярной песне Пичез. «Вытрахай эту боль». Ее крутили в каждом чертовом клубе Нью-Йорка, когда я жил там. Оно и неудивительно. «Вытрахай эту боль». Трахайся, напивайся, колись, кури, нюхай, режь себя, обжирайся, гони страдания прочь. Будь под кайфом. Сорвись.

Вот что с нами происходит. И именно это случилось с Мэттом и Рейчел. Так что, да, не стоит удивляться, что их выгнали из центра. Даже несмотря на то, что из-за этого сын Мэтта так и остался в приемной семье. И несмотря на то, что кто-то из них или они оба, могли снова подсесть на наркоту и передознуться.

Я плакал, глядя как уезжают такси, как красные мазки фар исчезают за первым поворотом дороги, покрытой гравием.

У меня было чувство… что-то подобное я пережил в Сан-Франциско, когда до меня дошло, что уличный дилер, получив сорок баксов, вместо героина подсунул мне обычное черное мыло. Мне было стыдно и тошно из-за того, что ему так легко удалось меня одурачить, и не хотелось ни с кем обсуждать свой проеб. А еще на меня дикая ярость нахлынула — аж заколотило всего — словно вся кровь к голове прилила, да так резко, что барабанные перепонки лопнули — оставив меня дезориентированным, с головокружением и мечтами о том, как я выслежу этого ублюдка и проломлю ему череп.

Когда Мэтта выставили на улицу, я опять-таки был вне себя от ярости. Я же доверял ему. Я действительно поверил во всю ту херню, что он говорил. Я на него равнялся. Думал, что он и правда изменился. Но все это было обманом, ребята, обычным мошенничеством. Он меня кинул, точно так же, как дилер в Сан-Франциско.

Так что да, меня прямо раздувало от ярости. А кроме того, я чувствовал печаль и стыд. И, несмотря на все, я волновался за него, понимаете? Я с ужасом представлял, как он может себя повести, получив такой вот пинок под зад.