Когда я захожу в класс, то узнаю, что Рея сегодня нет. Это меня расстраивает, ведь я хотел именно с ним обсудить сложившуюся ситуацию. А вместо этого приходится просто рассказать обо всем Крис и другим ребятам из группы.

Я заикаюсь, когда говорю об этом.

— Знаете, — начинаю я, — сегодня утром я пообщался с Зельдой и теперь всерьез боюсь, что не смогу сохранить наши отношения.

Кажется, это всех шокирует. Всех, кроме Крис, которая произносит:

— Хм, в самом деле? Этот момент настал.

Я смеюсь.

— Просто, понимаете, я-то тут, обладаю всеми необходимыми возможностями, чтобы вылечиться, а она вернулась в наше прежнее общежитие и делает то же самое, чем мы с ней занимались два или три года назад. Это не ее вина, но из-за этого мне трудно поверить, что она изменится. Нельзя исключать такой возможности, но у меня теперь появилось чувство независимости, которое я никогда не испытывал, будучи с Зельдой.

— Послушай, — замечает Крис, — изменится она или нет, тебе все равно нужно научиться быть самостоятельным, перестать ожидать от других, что они сделают тебя цельным. Ты ничего не добьешься, пока не научишься этому. Так что, да, я тебе советую расстаться с Зельдой. Возможно, не навсегда. Но, честно говоря, скорее всего, насовсем.

Не знаю, что сказать. Я уверен, что пока не готов к этому. Или, по крайней мере, верю, что не готов. Я просто пытаюсь обдумать все это.

После окончания урока Крис говорит нам, что сегодня состоится всеобщее экстренное собрание и, разумеется, я сразу же предполагаю, что это как-то связано со мной.

В Рождество здесь было удивительно тепло, хотя я все равно умудрился заболеть бронхитом и был вынужден принимать антибиотики. В праздничные дни нам ничем, в общем-то, не надо было заниматься, что меня вполне устраивало. Это мое третье Рождество в реабилитационной клинике. Мне определенно проще находиться здесь, чем проводить время с семьей.

Я одним из первых захожу в здание, где проводятся общие собрания, стоящее вдалеке от остальных строений. Там я встречаюсь взглядом с Уэйном и мой желудок тотчас ухает куда-то вниз.

— Что случилось?

Я вижу слезы в его глазах. Сажусь рядом с ним.

— Рей умер, — говорит он мне. — Он внезапно скончался вчера ночью, от сердечного приступа.

Мне становится трудно дышать, и я начинаю плакать. Пока остальные пациенты и сотрудники центра рассаживаются по своим местам, я просто плачу.

Джиму труднее всего смириться со смертью Рея. Рей был для него как отец, они оба это понимали. Печальное известие настолько шокирует Джима, что ему становится дурно. Он рыдает, и я слышу, как он бежит в туалет, где его рвет. Все, кто знал Рея, выступают по очереди, говорят о том, как он повлиял на нас. Крис плачет, даже воздух в комнате как будто густеет от печали и горя. Сильный, толстый Джим весь скрючился, прижимается ко мне. Я целую его в лоб прежде, чем успеваю опомниться и одернуть себя. Как только собрание заканчивается, Джим тут же бежит к своему домику и хлопает дверью, запираясь там. А я отправляюсь покурить. Ни с кем не разговариваю. Пытаюсь уговорить себя пойти на следующий урок, но мне вдруг становится холодно и все тело сотрясает дрожь. Я никак не могу с этим справиться. Это конвульсии и судороги. Мое тело, похоже, реагирует на стресс само по себе, независимо от разума. Мне приходится извиниться и пойти отлеживаться в своем домике. Приступ дрожи длится несколько часов. Мне так холодно, что кажется, будто даже глубины души насквозь проморозило. Ноги конвульсивно подергиваются, а разум словно охвачен огнем лихорадки. На деревянных перегородках, отделяющих меня от соседской половины дома, проступают человеческие лица. Узоры и зазубрины на древесине складываются в знакомые очертания, я не могу отвести взгляд.

Есть нечто удивительное в том, как я теперь воспринимаю окружающий мир. Не знаю, что именно тут со мной сотворили, но несмотря на все трудности, я благодарен им за то, что теперь могу отчетливо прочувствовать каждую эмоцию. Энни говорила, что это первый шаг: заглянуть в себя… испытать эмоции…смириться с прошлым. Так я и поступил — признал всю ту боль и страдания, что я причинил любящим меня людям, людям, которых люблю я.

Как бы то ни было, Энни хочет, чтобы в следующем месяце я провел выходные с папой и мамой. Они согласились приехать сюда, несмотря на то, что прошло лет пять с тех пор, как я встречался с ними обоими одновременно. Разумеется, я нервничаю из-за предстоящей встречи. Я многое хотел бы им сказать, но вряд ли словами можно выразить всю мою печаль и раскаяние. Думаю, что бессмысленно говорить, как сильно я сожалею. Все равно, что пытаться залепить пластырем рану, полученную от выстрела из дробовика. Не думаю, что у меня выйдет компенсировать нанесенный им ущерб. На самом деле, я не верю даже в то, что свою жизнь сумею вновь наладить. Я снова и снова размышляю о том, как все разрушил. Я разрушил собственный мир, затем отстроил заново, затем вновь разрушил и снова построил и тд. и тд. Это просто ошеломляет. Дело в том, что каждый раз, когда я думал, что готов сдаться, что выкарабкаться невозможно и остается только свернуться где-нибудь клубком и умереть, я, ну, все равно продолжал бороться. В смысле, мне каким-то образом удавалось дожить до конца дня, а потом проделать тот же фокус с днем следующим. Даже не знаю, что именно вынуждает меня продолжать толкать в гору этот валун. Наверное, мне каждый раз удавалось сохранить в душе крохотную надежду на то, что уж сейчас-то я точно смогу забраться немного выше и еще выше.

На этот раз я не отступлю и не рухну вниз. Во мне есть воля к жизни, пускай она временами и ослабевает, но все равно помогает мне продвигаться вперед. И чем дольше я нахожусь здесь, тем больше верю в это. Наибольшее влияние на меня оказывают даже не психотерапевты, а другие пациенты. Здесь собрались просто потрясающие люди, рядом с ними я не чувствую себя неудачником. Все остальные ребята проебались так же сильно, как и я (если не больше). Мы все тесно связаны. В каком-то смысле, дни, проведенные здесь — самые счастливые в моей жизни. В свободное от занятий время мы тусуемся в курилке, болтаем обо всем и смеемся, как сумасшедшие. Я проникаюсь доверием к своим новым знакомым и внимательно слушаю их, когда они рассказывают что-то о своей жизни. Я уважаю их и уважаю то, как они трудятся ради своего выздоровления.

Поэтому я задаюсь вопросом: почему же я не прислушиваюсь к их советам насчет моих отношений с Зельдой? Почему так боюсь потерять ее? Мне вдруг кажется, что я подведу этот центр, всех своих новых друзей, Рея и остальных, если не буду честен с собой.

Я спрашиваю себя: смогу ли я, будучи «чист», возобновить отношения с Зельдой? Я представляю, какой будет наша жизнь, когда я уеду отсюда. Придется вернуться в общежитие для бывших наркоманов и жить там, без машины, без телефона, без работы и без каких-либо планов на будущее. Могу ли я поверить, что Зельда останется со мной, несмотря ни на что? Честно говоря, нет. Кроме того, рядом с ней я всегда чувствую себя пустым местом. Уверенности в себе только наркота и добавляла. А без наркотиков мне вообще трудно смотреть в лицо реальности, решать повседневные проблемы. Выходит, что у меня никак не получилось бы остаться с Зельдой. Точнее, я вообще с трудом могу представить, как буду жить за пределами реабилитационного центра.

Больше всего хочется весь день просидеть под одеялом. Но я все же уговариваю себя встать. Судороги прекратились, теперь я хочу смыть пот с тела. Раздевшись в ванной, я опускаю взгляд на свою ногу. Сперва я думал, что, возможно, ударился ей обо что-то, пока валялся в отключке в процессе детоксикации. Ноготь на большом пальце странно потускнел, стал каким-то желтым и омертвевшим. В последнее время он перестал расти. Я ждал, что ноготь просто сам собой отвалится, а стало только хуже. Цвет изменился, теперь видно, что под ним есть зеленовато-белый гной. Наверное, это заражение.