Я всего один раз принимал душ, пока был на детоксикации. Перед первым визитом Зельды. Я хотел хорошо выглядеть в ее присутствии и вот тогда-то видимо и подцепил чертов грибок ногтя. На ноготь теперь противно смотреть, но в самой ситуации есть нечто ироничное.

Простояв некоторое время под струями воды, настолько горячей, что это едва можно вынести, я одеваюсь и шагаю по грязной дорожке к офису Энни. Курю сигарету.

К тому время, как я добираюсь до нужной двери, в голове моей роится уйма невысказанных мыслей. Даже не верится, что я успею обсудить все, что хочу.

Энни несколько раз напоминает мне о дыхательной гимнастике, которую не так-то просто сделать. Когда я завожу разговор о Зельде, Энни задает мне очень простой вопрос:

— Если ты понимаешь, что она тебе не подходит, то зачем же цепляешься за эти отношения?

Я гляжу на Энни с ее кучей макияжа и носом-пятачком, сидящую прямо напротив меня в этом тесном офисе. Ответ мне известен, вот только его стыдно произносить вслух. Думаю, что я с самого начала все прекрасно понимал, но если выскажу свои мысли, то они станут реальностью. И как мне, спрашивается, удастся взять слова назад, если они уже станут частью реальности?

Я встречаюсь с Зельдой, потому что верю, что если она полюбит меня, то я наконец-то понравлюсь самому себе. Это я и говорю Энни. Первый раз в жизни произношу это вслух.

— Почему? — спрашивает Энни. — Потому что она знаменита?

Мне стыдно, но я киваю головой. Признание звучит настолько жалко, что мне хочется немедля исчезнуть, свернуться клубком, провалиться сквозь землю.

Но Энни не позволяет сделать ничего подобного. Она заставляет меня поменять позу и сесть прямо. Заставляет смотреть ей прямо в глаза.

— Я сам себе не нравлюсь, — говорю я. — Я же пустое место.

Теперь я начинаю плакать, по лицу струятся горячие слезы.

— Ты вовсе не пустое место, — возражает она. — Останься здесь, с нами, Ник. Погрузись полностью в процесс лечения. Мы поможем тебе обрести уверенность. Тебе больше не нужно пытаться забыться при помощи наркотиков, секса или чего-либо еще. Не отказывай себе в чуде исцеления. Ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь своей любви.

— Как долго, по вашему мнению, мне нужно еще здесь пробыть? — спрашиваю я.

Она улыбается.

— Как минимум три месяца.

Я разглядываю ковровое покрытие под ногами.

— Окей… да… ладно, — бормочу я.

Энни обнимает меня и я не пытаюсь отстраниться.

День шестьсот сорок второй

Родители прибудут на наш семейный уикенд через пару часов. Должен сказать, что я страшно нервничаю. Я не видел маму с тех пор, как она подвезла меня до аэропорта, а с отцом в последний раз встречался еще до срыва. Когда мама сообщила моему отчиму, что съездит навестить меня, тот пришел в бешенство и заявил, что объявит голодовку в знак протеста. Мне это кажется довольно-таки нелепой затеей. Похоже, что наши с отчимом отношения восстановлению не подлежат. Жаль, ведь он женат на моей маме и все равно останется частью моей жизни.

Мама не отступила, решила приехать, несмотря на протесты Тодда, и я ей за это очень благодарен. С каждым днем я все больше верю в правильность методик

«Safe Passage Center» и считаю, что семейный уикенд пойдет нам всем на пользу.

Конечно, я понимаю, что члены семьи скептически относятся к моему лечению, особенно отец. Он уже много раз бывал в различных реабилитационных клиниках и все без толку. Но я чувствую, что это место, здесь, в Аризоне — особенное. Тут я смог измениться. Или не измениться, а вернуться к себе настоящему. К кому-то, с кем был надолго разлучен. Я отдалился от своей прежней жизни. Уже несколько недель не звонил Зельде и понял, что смог избавиться от эмоциональной привязанности к ней.

В день приезда родителей я просыпаюсь рано, слишком уж рано, еще до восхода солнца. Завариваю кофе на общей кухне. На самом деле, здесь есть еще несколько пациентов помимо меня, они читают газеты и занимаются другими своими делами. Мы желаем друг другу доброго утра.

Следующие три часа я занят тем, что выкуриваю одну сигарету за другой и выпиваю слишком много кофе. Понятия не имею, о чем я буду говорить с родителями. В 9:30 у нас состоится встреча с Энни, а потом, до конца выходных, мы будем ходить на специальные занятия, предназначенные для семей. С нами будут работать два психотерапевта.

Как правило, на эти занятия приезжает по три семьи за раз, но на этой неделе будет четыре. В первый день все составляют список целей на выходные, а потом каждая из семей отправляется на сеанс арт-терапии. Во второй день члены каждой из семей по очереди занимают место в центре круга и в течение часа делятся своими историями с остальной группой. В это время никому из присутствующих нельзя ничего говорить, но по истечению часа любой может поделиться своими мыслями. На третий день запланированы физические упражнения, а потом состоится еще какая-то встреча, там нам помогут определиться с планами на будущее. Я уверен, что занятия будут напряженными и, ну, слегка побаиваюсь.

Сегодня холодно. Ветер завывающий в горах пустыни пробирает меня до костей. Такое чувство, что я никогда уже не смогу согреться.

Я просто продолжаю курить одну сигарету за другой.

Вижу, как папа подъезжает первым, в машине взятой напрокат. Он приехал в большом голубом минивэне и припарковался прямо рядом со мной.

Когда он выходит из машины, я молча гляжу на него. Он выглядит старше. Волосы стали жидкими и почти совсем поседели. Он кажется усталым. Одет довольно консервативно (рубашка застегнута на все пуговицы и все такое). Заметив меня, он тут же идет ко мне. Я опускаю взгляд. Мне так жаль, меня переполняет раскаяние.

Папа говорит:

— Ох, Ник.

И крепко обнимает меня.

Я чувствую его запах. Привычный запах моего отца, который я никогда не забуду. Я не могу вымолвить не слова. Хочу плакать, но слишком напуган и поэтому слезы не идут.

— Как твои дела? — спрашивает папа.

Я качаю головой.

— Сам не знаю. Наверное, хорошо. В смысле, с учетом всех обстоятельств.

— Да, — соглашается он, — ты отлично выглядишь. Снова стал похож на живого человека.

Я обнимаю его.

— Спасибо, пап. Пойдем, я тебе все тут покажу.

Мы вместе шагаем по территории комплекса, и я знакомлю его с разными людьми. Расспрашиваю его про Джаспера и Дейзи. Он говорит, что с ними все в порядке, но не хочет развивать эту тему. Карен мы даже не упоминаем.

Я отвожу папу в офис к Энни. Мама еще не приехала, но меня это совсем не удивляет. Поприветствовав нас, Энни говорит отцу, что у нее такое чувство, словно с ним она уже знакома, ведь они много раз разговаривали по телефону. Энни и раньше упоминала, что мой отец ей звонит. Возможно, он таким образом пытается «держать руку на пульсе». Я просил его бросить это дело, но он не послушался.

Как бы там ни было, мы все садимся и Энни улыбается мне.

— Итак, — говорит она, — какие у тебя эмоции от встречи с отцом?

Я смотрю на нее, не на папу.

— Мне грустно. Но в то же время и очень радостно тоже. Я по нему скучал. Он мой друг.

— А что чувствуете вы? — Обращается она к отцу.

Он смотрит на меня, потом переводит взгляд на пол, и снова на меня.

— У меня те же эмоции, — отвечает он. — Я скучал по Нику. Он мой друг. Но большая часть моей души для него полностью закрыта. Я ему не верю и не хочу снова доверять, потому что это приведет к новой боли. Я вообще сомневаюсь, что смогу когда-нибудь ему довериться. И, по правде говоря, у меня есть сомнения насчет целесообразности пребывания здесь. Я все это уже пробовал, пользы не было.

Я судорожно сглатываю. Разумеется, ничего другого я не ждал и прекрасно могу его понять, но это не делает ситуацию менее печальной.