Хочется сказать ему:

— Да ты знаешь, кто я такой?! С какими людьми знаком?

Но я пытаюсь сидеть спокойно и вежливо отвечать на его вопросы.

Аризона пустынна и отвратительна. Все вокруг коричневое, запыленное, открытое и продуваемое всеми ветрами. Мы с Джеромом едем по шоссе, где всего две полосы движения, и он рассказывает мне про центр, куда мы направляемся, какое это якобы замечательное местечко.

Я словно среди каких-то пустошей оказался.

Спокойно сидеть в машине почти так же трудно, как в самолете. Тут только мы с Джеромом, и меня корежит, как сумасшедшего.

Я так скучаю по Зельде.

Без нее я словно утрачиваю точку опоры.

«The Safe Passage Center» расположен высоко в горах, дорога от Феникса до него занимает примерно полтора часа. По сути, это просто трейлерный парк посреди грязи. Есть бревенчатые домики, где участники программы спят, и пара нормальных зданий, там проводятся групповые занятия.

Первым делом меня вымораживает то, что люди, знакомясь со мной, отказываются пожимать мне руку, потому что у них тут действует правило «никаких прикосновений». Кроме того, добрая половина женщин не могут со мной разговаривать, ведь им запрещено говорить с мужчинами. А мужик, который обыскивает мою сумку, такой старый, пронырливый и болтливый, что мне на него даже смотреть тошно. На нем какие-то стремные мешковатые джинсы, выглядит просто ужасно. Вдобавок ко всему, я по-прежнему не могу стоять спокойно. Воображаемые жуки, все дела. Если моя жизнь без наркотиков будет похожа вот на это, то не думаю, что она мне нужна.

Сосед по домику спрашивает, из-за чего я сюда попал, и я просто отвечаю:

— Наркота.

Он улыбается — этот парень с кучей татуировок, похожий на панка, на вид от силы на год или два старше меня.

— Ага, — говорит он, — вот и я так думал, когда сюда попал. Но это только верхушка айсберга.

Я слишком устал, чтобы придумывать умный и саркастичный ответ. К тому же, мне сейчас нужно оформить кучу бумажек, связанных с заселением, а такой долгий и нудный процесс для меня сейчас совершенно непосильная задача.

Джеймс, сосед, устраивает для меня экскурсию, а потом делает мне жетон с моим именем.

На ужин подают такую превосходную еду (по сравнению с больничной), что я безбожно объедаюсь, а потом всю ночь блюю. Мне все время холодно, я толком не сплю четыре дня и четыре ночи, а клятые жуки так и не оставляют меня в покое. Весь мой день расписан на кучу самых разных групповых занятий и встреч, но я не представляю, как смогу там высидеть. Я иду в кабинет к психологу и требую, чтобы меня отвезли в больницу.

Седовласая австралийка с яркими голубыми глазами предлагает:

— Почему бы тебе просто не лечь и не попытаться найти общий язык с этими жуками? Изучи жуков, которые по тебе ползают. Стань с ними единым целым.

Я честно высказываю ей все, что думаю об этой идее.

Я не ем угощение на День Благодарения, потому что все еще слишком плохо себя чувствую.

Я не могу дозвониться до Зельды, пока она на детоксикации, и холод пробирает меня до костей. Я огрызаюсь на всякого, кто пытается со мной заговорить. Я считаю, что мне здесь определенно не место, и мне кажется, что те немногочисленные психологи, с которыми мне довелось переговорить, придерживаются того же мнения. Не знаю, зачем они меня приняли, но теперь только и остается, что ждать момента, когда можно будет свалить отсюда.

День пятьсот восемьдесят девятый

На выходных в «Safe Passage Center» я, в основном, просто смотрел фильмы, молясь, чтобы со мной никто не заговорил. Я наконец-то сходил к леди-мозгоправу, которая выписала мне кое-какие лекарства. Снотворное и средство от судорог. Полагаю, те электрические разряды, что я чувствовал, и были кратковременными судорогами, пронизывающими тело. По крайней мере, врач мне так сказала. Но теперь мне выдали антиконвульсант под названием Габапентин и жить стало легче. Также они велели мне принимать Кветиапин в столь адовых дозах, что хватило бы на целого хренового гиппопотама.

Лучшее событие выходных — шеф-повар по имени Бинг. Я имею в виду, что еда у него была потрясающая. Жареная курица, французский тост, кесадилья, позоле, салат Цезарь, омлеты на заказ, салат из моцареллы, помидора и базилика, ребрышки. Он был великолепен. А еще он оказался просто отличным собеседником. Он рассказал мне, что вырос в Сан-Франциско и успел там поработать в разных районах города. Даже заведовал небольшой пекарней в Глен Эллен, где я жил, когда мне было три года.

Лицо у него все сплющено, как это бывает у боксеров, так что, думаю, он много чего в жизни пережил. Он поддержал меня, похвалил за то, что я торчу здесь. Он был охренительно добр, и я почувствовал, что между нами действительно установилась связь.

Распорядок дня здесь довольно простой.

Я рано встаю, завтракаю, а потом отправляюсь на утренние собрания групп, которые длятся до обеда. Во второй половине дня я хожу на разные уроки, где рассказывают про химическую зависимость, созависимость, половую зависимость или про мужские проблемы. Еще здесь есть предмет под названием «Жизнь в теле», там мы должны выполнять различные физические упражнения. Что-то вроде йоги. Также у них есть занятия, посвященные пищевым расстройством и что-то про культуру тела, но их я не посещаю.

Помимо всего этого, я разговариваю с Зельдой. Она в процессе детоксикации и дела идут хорошо. Мой приятель Эрик, который был просто образцовым завязавшим наркоманом, сейчас находится там же, где она, и это несколько примиряет меня с собственным срывом и всей остальной фигней.

Зельда все еще частично под кайфом и мне невыносимо слушать ее сладострастный голос. Не могу говорить с ней подолгу.

Это ужасно. Я безумно хочу выбраться отсюда и не для того, чтобы снова употреблять, а чтобы получить возможность снова валяться вместе с ней в постели и смотреть фильмы… или любовью заниматься, неважно. Мне очень одиноко. Я пишу ей длинное письмо, в котором заверяю в своей преданности, но все это так утомительно. Я опять раздавлен осознанием того факта, что собственноручно разрушил свою жизнь. Кажется, что вернуть все как было — невыполнимая задача. Я даже не знаю с чего начать. Наверное, пребывание здесь, в Аризоне — это и есть начало.

Я наконец-то встречаюсь со своим основным психотерапевтом, женщиной по имени Энни.

Здесь все устроено таким образом, что у вас есть психиатр, выписывающий вам лекарства и есть специалисты, ведущие утренние групповые занятия, в ходе которых каждый человек получает возможность рассказать о том, что его беспокоит. Моя группа называется Серенити.

Также есть различные психотерапевты, которые проводят дневные уроки. А помимо всех этих групп, у каждого человека есть его личный психотерапевт, занимающийся конкретно его случаем. Встречи с ним проходят в индивидуальном порядке, но все, что ты ему сообщаешь впоследствии пересказывается остальному персоналу, поэтому конфиденциальности тут ноль.

Не стоит забывать и про помощников психологов, оказывающих круглосуточную консультационную помощь, которые снуют повсюду и докладывают личным психотерапевтам обо всех твоих плохих поступках. Сложная система.

Энни, мой психотерапевт, похожа на крупное животное со скотного двора. Выражусь конкретнее: на свинью, перебарщивающую с макияжем. Она похрюкивает, когда смеется, а ее задница шире, чем вся остальная нижняя половина тела.

Она впускает меня в свой офис, где я сажусь на неудобный стул. По стенам у нее развешаны мотивационные плакаты и несколько личных фотографий (на большинстве из них запечатлен мальчик лет 10-11).

Она представляется мне и просит рассказать о моем прошлом. Я стараюсь покончить с этим делом, как можно быстрее. Когда я замолкаю, Энни приступает к составлению плана лечения, говорит на какие из групповых занятий хочет меня отправить.