Или же мы можем сбежать и спрятаться в доме у Джульетты, подруги Зельды.

Мне уже надоело здесь торчать, и теперь, осознав, что никто не сможет меня остановить, я собираюсь просто взять свои вещи и свалить отсюда вместе с Зельдой. Достаточно я уже полечился. Может, мы какую-нибудь амбулаторную программу реабилитации найдем. Сейчас Зельда кажется вполне адекватной.

Так что я иду вместе с ней в свою палату и начинаю упаковывать вещи. Она нервно расхаживает туда-сюда.

— Знаешь, — говорит она, — может, мне все же стоит завтра отправиться на детоксикацию. Тогда будем «чистыми» вместе, верно? Я это к тому говорю, что, наверное, стоит выбросить весь кокс, что лежит в машине.

Я прекращаю сборы и смотрю на нее.

— У тебя с собой есть кокс?

— Ага, я вчера ночевала у Сэм. Она мне столько кокса надавала. Но раз ты возвращаешься домой, я все выброшу.

Я просто молча гляжу на нее. Внезапно я понимаю, что не могу уехать с Зельдой. Иначе снова подсяду, и все усилия, потраченные на детоксикацию, пропадут даром. А еще я вдруг отчетливо представляю нас с Зельдой — как мы сидим вместе в ее машине, одетые в наряды от известных дизайнеров, с телефонными трубками, поднесенными к ушам… скончавшиеся от передоза. Мертвые, холодные, синеющие.

До этого момента я не был уверен, хочу ли жить, но, похоже, хочу.

— Зельда, милая, — произношу я, — я люблю тебя, но если ты всю ночь принимала наркотики, то я не могу с тобой уехать.

Она замирает.

— Эм... ну да, конечно. Это... звучит логично.

— Я люблю тебя и больше всего на свете хочу быть с тобой. Но нам обоим нужно вылечиться. Надо пройти через это, если мы хотим жить вместе.

Глаза Зельды наполняются слезами.

— Знаю, малыш. Ты прав.

Она обнимает меня и плачет у меня на плече.

Не знаю, откуда взялось это четкое понимание ситуации. Для меня это просто чудо какое-то. Может быть, последние несколько дней, проведенные здесь, подарили мне некую призрачную надежду. Я об этом точно не просил. Спенсер, вероятно, сказал бы, что это знак свыше или что-то типа того, но я больше не верю в такие вещи.

Как бы то ни было, с Зельдой я не уезжаю.

Еще раз прошу ее отправиться на детоксикацию. Она обещает, что так и сделает. Потом медсестра отправляет нас всех покурить с нашими гостями. Там-то, под солнцем, меня и накрывает эффектом от наркотиков, протащенных Зельдой, и я чувствую себя намного лучше. Все будет хорошо, просто прекрасно. И чего я так волновался?

Попрощавшись со своей Зельдой, я поднимаюсь наверх, намереваясь поспать.

— Думаешь, тебе весь мир принадлежит, а, пацан? — спрашивает Бобби. — Попробовал бы ты пожить в шкуре сорокапятилетнего мужика, который пишет сценарии для телешоу про говорящих лошадей, а у самого в руке дырка размером с грейпфрут. У меня даже ребенок есть, черт дери. И что со мной стало? Быстро же время бежит, слишком быстро.

День пятьсот восемьдесят шестой

Отец с мамой настаивают, чтобы я лег в аризонский реабилитационный центр, где лечат людей с разными букетами диагнозов. Тех, у кого наркотическая зависимость идет в сочетании с различными психическими расстройствами. Мне туда совершенно не хочется, но выбора считай, что нет.

Обычно там не живут дольше месяца, но я мучаюсь так сильно, что хочу выбраться из собственного тела, вывернуть его наизнанку и выдрать все вены. И из-за этого они хотят, чтобы я задержался у них еще на две недели сверх стандартного срока. Сначала я стану участником программы под названием Серенити, а после этого отправлюсь в более специализированную группу. В центре, судя по всему, учат справляться с травмами, а также занимаются вопросами химической зависимости. Не думаю, что я такой уж травмированный человек, но это всяко получше, чем тюрьма. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Последние две ночи были сущим кошмаром. Мое тело как будто разучилось засыпать без посторонней помощи, а доктора сократили дозы всех выдаваемых мне лекарств.

Мое тело прошибают электрические импульсы, по коже ползают воображаемые жуки, а вдобавок ко всему этому у меня еще и ужасный понос.

Но, несмотря ни на что, в шесть тридцать утра является мама и помогает мне занести сумки в лифт. Все медсестры выходят попрощаться со мной. Они, опять же, ведут себя очень мило. Раз пятьсот просят, чтобы я им звонил.

Отлично знаю, что не позвоню никогда, но отвечаю:

— Конечно-конечно, спасибо вам большое.

Мама тоже ведет себя мило, хоть и несколько нервничает. Она определенно держится отстраненно и пытается беззаботно шутить на темы, в которых нет ничего смешного. В машине она говорит, что я верчусь, словно уж на сковородке.

Не могу сидеть спокойно. Тело то и дело хаотично подергивается, из-за этого мне крайне неловко. Я говорю маме, как сильно сожалею обо всем произошедшем, хотя уверен, что от этих слов никакого толку. Что бы я теперь ни сказал, ситуацию это не улучшит. Я проебал все на свете — возможно, безвозвратно. Мама мне явно не доверяет. Она даже настаивает, чтобы я прошел специальное медицинское освидетельствование у стюардессы, чтобы быть уверенной, что я сел на самолет. Еще она рассказывает, что Зельда вчера ночью отправилась в UCLA на детоксикацию. Верится как-то с трудом.

Я пишу ей сообщение с маминого телефона, обещая, что вернусь к ней, несмотря ни на что.

Полет проходит кошмарно. Я в ужасе от того, что приходится сидеть так близко к другим людям, пока мое тело продолжает конвульсивно дергаться. К тому же, на борту полно маленьких детей. До меня не сразу доходит, что это связано с тем, что всего через три дня будет День благодарения. Класс. Еще один праздник отмечу в реабилитационной клинике. Ну, зато не со своей проклятой семейкой.

Я продолжаю дергаться, а еще вынужден раз пятьсот сбегать в туалет. Я в полном раздрае и поэтому отчаянно стараюсь сосредоточиться на чтении. Ручку я забыл, так что даже порисовать не могу. Книга, которую я читаю, называется «Раскрашенная птица», ее мне Зельда дала. Книга оказывает на меня тот же эффект, что «Рассекая волны». Она замечательная, но слишком уж мрачная и жестокая, ее тяжело читать. То есть, я вообще-то люблю подобные сюжеты, но то, что в ней описывается — это слишком даже для меня. В конце концов, дочитав до момента, где крестьянин ложкой выковыривает глаза ухажеру своей жены, я откладываю книгу в сторону. Из-за этого эпизода мои мысли перескакивают на Зельду и Майка, и у меня, видимо, начинаются галлюцинации, потому что я вроде как впадаю в транс и становлюсь частью книжной истории.

К тому моменту, как самолет приземляется в аэропорту Феникса, я просто сжимаю подлокотники кресла и сдерживаю крик. Я обильно потею, но при этом мне холодно, и все вокруг кажется нереальным.

Аэропорт Феникса приводит меня в состояние глубочайшего культурного шока. В основном из-за того, что он очень маленький и там повсюду люди в военной форме. Я так взвинчен из-за прошибающих мое тело разрядов, что едва не прохожу мимо парня, держащего табличку с моим именем. Но он узнает меня по маминому описанию и сам окликает. Я останавливаюсь, и мы некоторое время разговариваем. Он очаровательный, с ласковым голосом. Так и хочется врезать ему по лицу. Он похож на Джеймса Стюарта, только со светлыми волосами и в очках с толстыми стеклами. Зовут его Джером. Он ведет себя вежливо и спокойно, и я сейчас с трудом могу его выносить. Хуже всего то, что он говорит, что раньше жил в Лос-Анджелесе. Заявляет, что переехал в Аризону после того, как прошел местную программу лечения, ту самую, что ждет и меня.

Он говорит, что ритм жизни Лос-Анджелеса для него слишком быстрый.

Единственное мое желание — вернуться к Зельде. Я совершенно не заинтересован в прохождении очередной программы лечения. Разговор с Джеромом меня только раздражает, и, несмотря на мое нынешнее состояние, я считаю, что все равно куда круче его.