— О черт! — восклицаю я. — Бобби! Значит это ты год назад прислал Риа то двухстраничное письмо без знаков препинания, написанное от руки, в котором говорилось, что ты ее все еще любишь?

— Мда, это похоже на меня.

— Чувак, я читал это письмо!

— Читал мое письмо?

— Да, она позволила мне его прочесть.

— Вот же стерва, — произносит он с улыбкой, а потом задает вопрос, интересующий каждого писателя:

— Тебе понравилось?

— Ну, написано оно хорошо.

Я правда так считаю.

— И, эм, знаешь, — продолжаю я, — по-моему, у нее все еще остались к тебе чувства.

Он кивает, почесывая подбородок потемневшими от никотина пальцами.

— Риа - нечто особенное. Знаю, сейчас она сделалась кем-то вроде почтенной матроны, но раньше была настоящей дикаркой, пацан. Уж можешь мне поверить.

— Не сомневаюсь. Я и сам в нее давно втюрился.

Нам уже пора возвращаться обратно, и в палате я снова погружаюсь в кататонический сон, но зато с мыслью, что обрел здесь союзника в лице Бобби. Скорее бы рассказать об этом Зельде! В смысле, он же всемирно знаменит. По крайней мере, Риа мне так говорила.

Просыпаюсь я ближе к ночи, тогда и совершаю несколько телефонных звонков. Зельда по мне ужасно соскучилась, собирается приехать завтра. Судя по всему, сама она планирует лечь в клинику в понедельник. Она подолгу разговаривает с моим отцом и он обещал, что поможет ей устроиться в медицинский центр UCLA. Мама собирается самолично отвезти ее туда.

После разговора с Зельдой и после того, как медсестра прекращает свои попытки чем-либо меня накормить, я звоню папе. В его голосе слышится облегчение. Но я просто хочу, чтобы он позволил мне покинуть госпиталь.

— Пап, — начинаю я, — я так рад, что теперь "чист". Отныне  я точно никогда не буду употреблять и мне, наверное, уже домой пора. Может, стоит выписаться завтра или послезавтра.

— Нет, Ник, это абсолютно исключено. Мы с мамой как раз стараемся отыскать для тебя подходящий реабилитационный центр, где ты сможешь побыть подольше. Нам просто нужно время, чтобы решить, где тебе будет лучше всего.

— Пап, ну перестань, мне это не нужно.

Он вздыхает.

— Нет, нужно. Ник, сейчас ты все равно, что младенец, который учится ползать. Или, может быть, уместнее будет сравнить тебя с младенцем, который только-только голову начал держать. Ты ведь не послал бы новорожденного ребенка участвовать в марафоне, верно?

— Может и послал бы, будь садистом. Кто сказал, что я не один из них.

— Ну, нет смысла об этом спорить. Если уедешь отсюда, то тебя арестуют.

— Могу я хотя бы остаться в Л. А.? Можно я тут буду лечиться?

— Вряд ли. В Л. А. нет клиник, где умеют справляться с такими проблемами как у тебя.

Теперь я злюсь.

— И что же это за проблемы?

— Наркотики и твои проблемы в отношениях.

Я говорю ему, что нет у меня никаких проблем в отношениях, а он отвечает, что не собирается тратить время на споры. Либо я буду его слушаться, либо сяду в тюрьму. Господи, отец бывает таким манипулятором! Как бы мне хотелось, чтобы он просто отъебался от меня.

— Слушай, я не хочу никаких наркотиков, — продолжаю убеждать его я, — я хочу только вернуться домой, валяться в постели с Зельдой и смотреть фильмы.

Долгая пауза.

— Ты же понимаешь, что мне представляется при этих словах? Как ты вкалываешь героин. Разве тебе не хочется снова вести полноценную жизнь?

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Папа советует запастись терпением. Уверяет, что они с мамой сутками напролет только тем и занимаются, что ищут мне подходящую клинику.

Полагаю, что одна из их главных целей - увезти меня как можно дальше от Зельды. Может, они меня в Норвегию на реабилитацию отправят.

Мы с отцом прощаемся. Чувствую я себя очень плохо, но спать пока не хочу.

Тащусь в комнату отдыха. Бобби здесь, дрыхнет на диване. Он так долго сидел на героине, что у него все вены исчезли. Даже докторам и медсестрам не удается найти у него вену, чтобы взять кровь на анализы. Вместо вен у него имеется дыра в руке: открытая рана размером с мяч для софтбола. Рана доходит до самой кости, плоти вокруг нее не осталось. Это дыра - одна из самых отвратительных вещей, что я в жизни видел, но от нее трудно отвести взгляд.

Я сажусь как можно дальше от Бобби. Рядом с ним устроился новенький, который почти каждые двадцать минут встает и бродит туда-сюда. Он весит сто тридцать шесть кг., а лицо у него ярко-красного цвета.  Его штаны обычно спущены до лодыжек, из распухшего рта высовывается язык. Он взирает на окружающий мир с беспомощной растерянностью, словно маленький щенок. И он почти всегда перепачкан экскрементами.

 Помимо всего прочего, мне кажется, что у него не все в порядке с головой, потому что он произносит лишь фразы типа: "Уже пора обедать?" Или: "Где коридор?"

О коридоре он, как правило, спрашивает, стоя в коридоре.

Однажды он чуть не растоптал меня, когда не смог найти свою ложку и решил, что я ее взял. Этот парень много ест. Повсюду таскает с собой больничную еду.

Ну, как бы там ни было, Бобби спит, а я разглядываю полку с видеокассетами. Хороших картин тут маловато, но я нахожу фильм Ларса фон Триера "Рассекая волны". По крайней мере, его мне хочется посмотреть. Я включаю фильм и шум будит Бобби. Он спал, накрыв голову книгой Джеймса Фрея.

— А, это ты, мудила, — голос его сейчас походит на голос Темплтона, крысы из "Паутины Шарлотты". — Поверить не могу, что ты читал мои письма. Что смотришь?

Я отвечаю.

— Отличный фильм, чувак. Разве что чутка депрессивный.

Бобби прав. Фильм хорош, но черт возьми... Если раньше мне казалось, что я в депрессии, то после трех часов наблюдения за тем, как милая, невинная Эмили Уотсон становится шлюхой ради парализованного мужа... ну, теперь я готов покончить с собой. Люди говорят, что суицид - это необратимое решение временной проблемы.  Что же, на самом деле человеческая жизнь  все равно вечно не длится и иногда такое необратимое решение кажется наилучшим выходом из ситуации. На протяжении большей части фильма я слышу храп Бобби. Время от времени он переворачивается на другой бок и говорит что-нибудь о том, какая Эмили Уотсон потрясающая актриса. Или рассуждает, что мне очень повезло, потому что я молод. Я киваю, не отрывая взгляд от экрана.

День пятьсот восемьдесят третий

Зельда приезжала вчера, привезла с собой гамбургеры из In-N-Out. Впервые за долгое время мне удалось съесть какую-то твердую пищу. По правде говоря, я испытывал некоторую неловкость, пока она находилась здесь. Кажется, с тех пор, как я уехал, она сидела на кокаине, а потом попыталась нейтрализовать его эффект, приняв кучу таблеток, прежде чем отправляться ко мне в больницу. В результате она все время клевала носом, пока сидела со мной в комнате отдыха. А хуже всего было то, что мне к этому моменту уже сократили дневную дозу фенобарбитала.

Я больше не могу сидеть спокойно. Постоянно дергаюсь. Ощущения такие, словно по моему телу ползает куча жуков, а помимо этого его еще и электрическими разрядами прошибает. И желудок ведет себя отвратительно. Такое чувство, что в животе взорвался бак с кислотой или начался один из тех нефтяных пожаров, что можно увидеть по телевизору в репортажах про Ирак.

Из-за всего этого мне было чертовски трудно спокойно сидеть рядом с Зельдой, пока она то и дело задремывала прямо у меня на глазах.

Однако сегодня она кажется куда более вменяемой, а еще она сумела протащить сюда кучу таблеток "Сома" и немного бупренорфина, так что скоро мне точно полегчает. Кроме того, она успела переговорить с другом, который несколько раз попадал в тюрьму. Он утверждает, что за такое преступление, как мое, больше чем на тридцать суток не сажают, и это в худшем случае. А меня если и посадят, то дней на пять, максимум. Если я скажу, что гей, то меня отправят в отдельную камеру к каким-нибудь трансвеститам, где я буду в полной безопасности, смогу смотреть телевизор и в целом даже приятно проведу время.