Она играет во дворе с двумя девочками и мальчиком. Некоторое время я просто наблюдаю за тем, как она общается с друзьями. Вспоминаю Дейзи в ее возрасте. Думаю о том, как по собственной инициативе помогал ее учителю, когда сестренка пошла в первый класс в Марина. Я проработал в этой школе все зимние каникулы, в то время, когда сам учился в Массачусетсе. Я подружился со всеми ребятами из ее класса. Знал, кто из них нуждается в повышенном внимании и все такое. Знаете, даже тяжело было с ними расставаться. В смысле, когда пришло время возвращаться в колледж. Возможно, это и был пример того, как работает двенадцатишаговая программа. Помогая другим, помогаешь себе самому. Похоже, что когда я фокусируюсь на нуждах других людей, мне становится легче воздерживаться от наркотиков. Интересно, как мне лучше всего внедрить этот принцип в свою жизнь.

Я окликаю Люси, она подбегает ко мне и крепко обнимает. После ответного объятия я шагаю за ней, чтобы забрать ее одеяло, коробочку из-под ланча и другие вещи. Домой мы идем пешком, ненадолго задерживаемся там, чтобы взять с собой малыша Тома, после чего гуляем вокруг квартала вместе с ним. Люси задает кучу вопросов. Конечно, она хочет знать, что случилось с ее папой и почему его нет дома. Мишель попросила сказать Люси, что они со Спенсером заняты на съемках фильма, так что поэтому я присматриваю за ней. Мне не очень хочется врать, но выбора нет. Вы, должно быть, думаете, что для меня это пустяк, ведь я уже столько раз обманывал людей.

Я разогреваю наш ужин в микроволновке, а потом мы некоторое время играем с пластиковыми лошадками. Я изображаю комментатора на скачках, а наши лошади становятся участниками забега Дерби в Кентукки. Мишель звонит несколько раз, чтобы убедиться, все ли у нас в порядке. У Спенсера никаких перемен. Ему по-прежнему колют морфин каждые четыре-шесть часов. Возможно, врачи пока больше ничего и не могут сделать, остается следить за развитием болезни. Сейчас его состояние расценивается как стабильное, и врачи не думают, что болезнь представляет угрозу для его жизни. Наверное, я испытываю облегчение, хотя на самом деле вообще не задумывался о том, что Спенсер может не справиться. Я просто не в силах представить, на что станет похожа моя жизнь, если Спенсер умрет. И ни за что не позволю себе допустить такую возможность.

Так что я сажусь рядом с Люси, и мы смотрим "Фильм Маппетов", а потом "Большое ограбление Маппетов" до тех пор, пока не приходит пора укладывать ее спать. Она все это время сидит рядышком, тесно прижавшись ко мне.

Перед сном я читаю ей одну из книжек моей мачехи. Недавно наткнулся на нее в магазинчике подержанных вещей на Сотел и купил для Люси. Я читал эту книгу кучу раз, в ней говорится о маленькой девочке, которая переехала в новый район и пытается завести там друзей. Книга называется "Генриетта", в честь матери мачехи — моей приемной бабушки.

Ее я не видел с тех пор, как вломился к ней в дом примерно три года назад, когда жил на улице. Я заснул у нее в подвале. Она обнаружила меня под горой нестираного белья, и больше всего мне хотелось поспать там еще немного, но мне стало стыдно и страшно, так что я просто убежал прочь. С тех пор наши отношения сошли на нет. Она и ее муж, Джеремайя, были для меня больше бабушкой и дедушкой, чем родители мамы и папы. Вместе с Генриеттой мы много гуляли, бродили по холмам полуострова Марин Хедлендс. Еще мы вместе играли в домино. Она учила меня шить, готовить и еще много чему. Она замечательно разбиралась в политике. Мы с ней смотрели президентские дебаты и выпуски новостной программы PBS NewsHour. Когда мне было десять или одиннадцать, они с мужем взяли меня прокатиться на пароме через залив Сан-Франциско. Мы сошли на берег в порту Сан-Франциско и отправились поесть китайской еды на Север Бич. Она связала для меня шерстяные носки на Рождество с вышитыми сердечками в районе лодыжек.

Я читаю Люси книгу "Генриетта".

Смотрю на картинки и текст, а думаю про своих бабушку и дедушку. Вспоминаю время, проведенное с ними. Я оттолкнул так много людей, разрушил столько отношений... И вот я здесь, лежу рядом с Люси, читаю ей книжку. И это приводит меня к мысли, которую Спенсер повторяет мне чаще всех остальных: в нашем распоряжении есть один-единственный период времени — сейчас.

Я укладываю Люси в постель. Выключаю свет и целую ее в лоб. Это все. В данный момент у меня есть только это. Я просто хотел бы знать, как удержать в узде свой гребаный разум, чтобы он не вертелся постоянно вокруг мыслей о потерях, о боли и обо всем, что я натворил ; и как сразу перепрыгнуть в то будущее, которое сейчас видится мне невозможным.

Подобные размышления и побуждали меня всадить в руку иглу.

Я думаю о Спенсере и его советах. "Говори с Богом, а не с самим собой".

И я снова пытаюсь.

Вновь и вновь повторяю про себя, словно мантру: "Боже, спасибо тебе за мою нынешнюю жизнь. Спасибо, что направляешь меня. Спасибо, что оберегаешь".

По просьбе Люси я оставляю дверь в ее комнату слегка приоткрытой и желаю ей спокойной ночи. Молитва немного помогает, но мне все равно не удается успокоить разум и перестать мучить себя воспоминаниями из прошлого. Я привыкаю полагаться на молитвы, но они лишь незначительно ослабляют боль.

Тем не менее, это лучше, чем ничего.

Я продолжаю молиться, не зная, что еще мне делать.

Если задуматься, то все это сильно смахивает на культ. Дело тут не в деньгах — я ни цента не заплатил ни Спенсеру, ни кому-то еще. По правде говоря, они у меня ничего и не просили. Но все участники программы придерживаются определенных учений и доктрин. И, как это бывает во всех культах, они предложили мне убежище, а также дали возможность почувствовать себя частью чего-то большего, ведь прежде я ощущал себя абсолютно потерянным и не знал, за что зацепиться.

Но мне тут же становится стыдно за такие мысли. Такое чувство, словно я их всех предаю. Наверное, мне просто не хочется являться частью какого-либо движения. Я всегда хотел быть сам по себе. Гордыня твердит мне, что я лучше всей этой двенадцатишаговой хуйни. Я снова хочу восстать против правил, но понимаю, что альтернатив у меня нет. Если программа не поможет, значит, не поможет уже ничего, и тогда я обречен умереть от передоза.

Программа должна подействовать. Должна.

Вместо того, чтобы включить телевизор, я вытаскиваю из рюкзака одну из книг, посвященных "12 шагам". Пытаюсь найти в ней утешение. Читаю главу, посвященную второму шагу, где рассказывается о том, как постепенно прийти к вере в Высшие Силы. Я отчаянно ищу смысл в каждом слове. Может, даже воображаю там больше смысла, чем есть на самом деле. Я совершенно уверен, что хочу выздороветь. Мне нужно выздороветь. Я делаю для этого все, что только в моих силах. Если мне каким-то образом удастся повернуть ключ в замке, отпереть какую-то дверь... тогда я, наверное, обрету покой, о котором говорится в программе. Я ищу скрытый смысл в каждом слоге, да так и засыпаю, непосредственно в процессе поисков.

День двести тридцать четвертый

Спенсер все еще находится в больнице, но худшее позади.

Он такой измученный и бледный. С трудом может пройтись до конца коридора и обратно. По его мнению, единственный плюс от всей этой истории в том, что он похудел."Диета «На смертном одре», — вот как он это назвал.

Последние несколько дней я работаю в салоне красоты допоздна, остаюсь там даже после ухода Мишель. А по ночам, с тех пор, как Спенсер заболел, сижу с Люси. Езжу в больницу так часто, как это только возможно. Я рад, что у меня столько дел, потому что времени для велотренировок или других подобных занятий все еще не находится. А мне без тренировок тяжело, честно признаюсь. Без них я чувствую себя выбитым из колеи.