Я с содроганием думаю о собственной старости. Всего несколько месяцев назад я всерьез сомневался, что доживу до тридцати. А теперь, когда мне снова хочется жить, я робею и стыжусь при виде всех этих угасающих больных. Как я мог добровольно отказываться от жизни, в то время как эти люди сражаются каждый день, чтобы продлить свое существование?

Живот скручивает в узел — то ли от чувства вины, то ли из-за сожалений.

На одной кровати сидит пожилая женщина, почти совсем лысая. Она смотрит куда-то вдаль, на что-то, доступное только ее взору. С ее губ постоянно срываются стоны. Она совсем одна. Мне почему-то вспоминается дедушка, который умер в нищете, дрожа про одеялом, полученным от Армии спасения, в ветеранском госпитале. Мама мне о нем почти ничего не рассказывала, кроме того, что он был конченым алкоголиком и периодически вырубался на диване, выкрикивая во сне разные богохульства. Мама пыталась заглушить его крики подушкой.

Потом я думаю о Спенсере, о том шансе на новую жизнь, что он мне дал. Он помог мне снова обрести надежду.

Когда я возвращаюсь в палату Спенсера, он улыбается и реагирует на мое появление с чрезмерным энтузиазмом. По телевизору идет какая-то мыльная опера, и он восхищается выбранной цветовой палитрой. Я смеюсь, делая вид, будто не замечаю, что он под кайфом.

Он все равно извиняется передо мной за то, что приходится смотреть на него такого.

— Да, ощущения приятные, — говорит он, — но отказался бы я ради них от всего остального? От Люси? От Мишель? От моей работы? От наших совместных поездок на велосипедах? Или от друзей?

Я беру его за руку, пусть мне сперва и неловко.

— Нет, — продолжает он. — Моя нынешняя жизнь лучше любого кайфа, который могут предложить наркотики. Можно я тебе сейчас кое-что скажу?

Я киваю.

— Быть в завязке — это не просто отказаться от наркотиков. Это еще и радость просветления, которая появляется, когда следуешь духовным принципам. Нет ничего лучше. Забудь про наркотики. Забудь про иглы. Забудь все. Мы существуем на свете ради того, чтобы беспрестанно удивляться тому, что жизнь может нам подарить. И Ник, если мне не удается выкарабкаться, я хочу, чтобы ты знал — я ощущал эту радость бытия. Я видел, что может предложить настоящая жизнь, и это не жестокость, не угнетение — это восторг. Восторг куда более сильный, чем тот, что дарит экстази или этот гребаный морфий. Быть в мире с собой — возможно. И возможно однажды увидеть, как твои мечты воплощаются в жизнь. Все так и есть, Ник, клянусь тебе.

— Спенсер, ну хватит, — отвечаю я, — я знаю, что ты выкарабкаешься. И тебе не нужно все это мне говорить. Я ведь наблюдаю за тобой. Мы видимся каждый день, я вижу, какую жизнь тебе удалось построить. Даже не думай, что я сомневаюсь в твоей искренности. В смысле, я же практически у тебя поселился. Я вижу, насколько тебе помогла двенадцатишаговая программа. Мое самое большое желание, моя мечта — научиться жить так же. Ты понимаешь, что в жизни важнее всего. И мне помогаешь осознать это. Ты замечательный человек. Я могу только мечтать стать таким, как ты.

У нас обоих наворачиваются слезы на глаза, и я начинаю нервно копошиться в рюкзаке.

— Хочешь, почитаю тебе? — спрашиваю я.

— Да, пожалуйста. А что ты хочешь почитать?

— У меня с собой книга Эммета Фокса. Как думаешь, сможешь сосредоточиться?

— Постараюсь.

Я вытаскиваю "Нагорную проповедь" Эммета Фокса. Я читал ее уже столько раз, что страницы пожелтели и истончились, стали загибаться по краям. Спенсер научил меня жить по заветам из этой книги — ну, насколько это в моих силах. Стыдно признаться, но на самом деле я почти ничего не знаю про самого Эммета Фокса. Помню только, что он был каким-то английским знатоком Библии.

Я прислоняю к белой стене синтетическую больничную подушку, облокачиваюсь на нее и начинаю читать. У Эммета Фокса достаточно вольное трактование Нагорной Проповеди Иисуса. Насколько я понимаю, он верил, что каждый из нас носит в себе Царствие Небесное. Также он верил, что наши мысли формируют окружающую реальность. Если человек думает только о Боге и постоянно восхваляет его/ее/эти Силы, то у него в жизни наступает сплошная благодать, любовь и свобода. Заболевания, депрессии и все тому подобное — это последствия наших негативных мыслей. Любому очевидно, что наш мир подчиняется различным законам: законам физики, математики, химии. А Фокс утверждает, что помимо них есть еще духовные законы, столь же реальные и неизменные, как те, что доказаны путем научных исследований.

Если ты на духовном уровне открыт, добр и готов помогать другим, то к тебе все добро вернется сторицей. Но, может быть, в какой-то иной форме. Зачастую это некий внутренний дар. К примеру, если ты найдешь на улице кошелек, где лежит пятьсот баксов, то можешь присвоить деньги себе и купить на них несколько пар ботинок. И у тебя останутся эти ботинки. Однако если ты вернешь кошелек вместе с деньгами, то душа твоя преисполнится любви и благодати. По сути, ты меняешь образ мыслей, и, знаете, похоже, эта система действительно работает. Я правда замечаю перемены.

Итак, я читаю Спенсеру "Нагорную проповедь". Это глава целиком посвящена высказыванию Иисуса "блаженны кроткие". Под кротостью тут подразумевается признание того, что все хорошее в твоей жизни происходит лишь благодаря Богу.

Ну, я даже не знаю.

Во "Фрэнни и Зуи" Сэлинджера, часть про Фрэнни полностью посвящена ее попыткам выяснить, что же означает библейское "находиться в состоянии непрестанной молитвы". В самом конце она снова и снова повторяет одну конкретную молитву, стремясь возвыситься над человеческими страданиями, эгоизмом и оторванностью от Бога. Она постоянно соглашается с тем, что некий Бог действительно существует. Или, по крайней мере, некое Высшее Я. Именно этот аспект учения так и остается самым сложным для моего понимания. Это тяжело. Когда я позволяю себе всерьез задуматься на эту тему, понимаю, что мне сложно принять саму возможность существования Бога.

Но Спенсер кормил меня, помог устроиться на работу, и благодаря его стараниям некоторой стабильности мне все же удалось достичь. Я полностью сосредоточился на том, чтобы во всем следовать его указаниям, будто от этого зависит вся моя чертова жизнь. И, кажется, это правда помогает.

Я смотрю на этого человека, лежащего на больничной койке, одурманенного морфием. Я читаю ему вслух, словно ребенку, точно так же, как читал Джасперу и Дейзи. И внезапно ощущаю, что нахожусь на своем месте.

Продолжаю читать.

Спенсер то проваливается ненадолго в сон и начинает храпеть (в эти моменты лицо его делается расслабленным и неподвижным), то резко просыпается и что-нибудь говорит. Он смотрит на меня, но я не знаю, что он видит, думает, чувствует. А я смотрю на него и испытываю сильнейшее желание быть частью его семьи, стать для него по-настоящему родным человеком.

Мишель возвращается примерно в четыре тридцать. Мне пора забирать Люси из школы. Тамошние работники об этом предупреждены. Мишель слегка накрасилась, а ее короткие волосы теперь вымыты и высушены. С собой у нее большая сумка с вещами.

Она дает мне четкие инструкции насчет того, что следует приготовить Люси на ужин, и всего прочего. Я слушаю и преисполняюсь чувством гордости. Приятно, что она доверяет мне настолько, что готова еще раз оставить со мной своего ребенка. Вернувшись в их район, я останавливаюсь у местного магазинчика с дисками, чтобы взять несколько фильмов для нас с Люси. Ищу что-нибудь подходящее в разделе с семейными картинами от CineFile и в итоге выбираю несколько полнометражек с Маппетами Джима Хенсона. Они мне очень нравились, когда я был маленьким.

Добравшись до дома, я начинаю кипятить воду, чтобы приготовить Люси макароны с маслом и сыром. Заканчиваю с приготовлением нашего ужина, а потом спускаюсь вниз по улице до ее школы.