В тот же день я нашел Эмили и спросил, не отвезет ли она меня на собрание "12 шагов", раз уж у нее есть машина. Она согласилась. Я почти не посещал занятия с того момента, как был зачислен в колледж, и теперь очень хотел все исправить. Поэтому я действительно завязал. Мы с Эмили начали встречаться, и я безумно в нее влюбился. На Рождество она пригласила меня в дом своей матери, и я отлично провел время с ее семьей. Я ходил на собрания и каждый день виделся с Эмили, практически поселился в ее комнате. Нам было весело вместе, понимаете?

Иногда я переодевался в женскую одежду, напяливал розовый парик и в таком виде шел вместе с ней в кино или куда-нибудь еще, где мы смеялись над каждым, кто на нас странно косился. Мы брали напрокат кучу фильмов, проходили олдскульные игры на Нинтендо, ходили в кофейни, в библиотеку и в книжные магазины. Несколько раз мы ездили на Манхеттен, сперва поучаствовать в протестной акции, а в другой раз — чтобы посмотреть на игру ее сестры, участвовавшей в какой-то арт-постановке в Юнион-сквер.

Мы оба неплохо учились, и я даже подумать не мог, что когда-нибудь расстанусь с ней. Я и сейчас не до конца понимаю, что произошло. Полагаю, повторилась обычная моя история.

Я перестал ходить на собрания и больше не ориентировался на заветы программы. Я изо всех сил пытался справиться самостоятельно.

Случившийся рецидив стал для меня полнейшей ебаной неожиданностью.

Мы с Эмили приехали на выходные к ее маме. Я пошел в хозяйскую ванную, а там на полке стоял пузырек перкоцета. У меня как раз болела голова. Ну что мне сделает одна таблетка перкоцета?

Вот так просто.

На секунду я начисто забыл о том, насколько плохи были мои дела в прошлый раз. Амнезия, ага? К концу выходных я почти опустошил пузырек с лекарством и к тому же стащил из ящика ее мамы несколько упаковок инсулиновых шприцов. До этого момента я никогда не кололся, но шприцы сами попались мне на глаза. Когда мы вернулись в колледж, я научился колоть героин. Я врал Эмили, врал родным, и каким-то образом у меня получалось поддерживать образ более-менее нормального человека.

Так продолжалось до тех пор, пока я не уехал домой на лето, а кончилось все тем, что я украл деньги Джаспера. Наркотики — это чертовски нелепый монотонный цикл. Чем больше принимаешь, тем больше требуется, чтобы заглушить боль, и это усиливает необходимость в наркотиках. Проходит немного времени, и начинает казаться, что вернуться обратно и взять на себя ответственность за всю сотворенную хуйню — это, черт подери, слишком тяжело. Умереть и то проще.

Но по какой-то причине (то ли это крохотный огонек надежды, то ли тупость в чистом виде), я снова прошел через ужасы детоксикации и вновь пытаюсь покончить с зависимостью.

И вот теперь со мной связалась Эмили.

"Просто проверяю, как ты" — гласит ее е-мейл.

И это напоминает мне обо всех пережитых безумствах, которые я пытаюсь забыть. Хотелось бы знать, как я могу загладить перед ней вину за все, что натворил. Как я могу хоть для кого-то это сделать? Как я могу заново наладить отношения со всеми? Спенсер убеждает, что надо запастись терпением, а с этим у меня всегда были проблемы. Он говорит, что у меня еще будет шанс перед ней извиниться, когда я доберусь до восьмого шага: "Мы составили список всех тех людей, которым мы причинили зло, и преисполнились желанием возместить им всем ущерб".

Так что я пишу Эмили три строчки в ответ:

"У меня все нормально. Очень сожалею обо всем случившемся. Безумно сожалею".

Я знаю, как бессмысленно все это звучит. Я хочу сказать ей куда больше, хочу сказать всем вокруг. Я чувствую себя совершенно беспомощным, да, в общем-то, так и есть. Я беспомощен.

Кажется, это и есть первый шаг на пути к исцелению.

Я пялюсь на экран компьютера. Сообщение отправлено. Я бы хотел выкупить под него огромный рекламный щит на бульваре Сансет. Разместить объявления во всех крупных газетах. Написать его в небе. Хочу им всем сказать:

"Я сожалею. Безумно сожалею".

Спенсер продолжает каждый день твердить мне, что надо начать с малого. Позвонить матери и отцу, наладить между нами диалог. Я до смерти боюсь им звонить, но знаю, что от этого никуда не деться.

Решаю сперва позвонить маме, потому что она живет здесь, в Л. А. Пока набираю номер, руки ужасно дрожат. Мои отношения с мамой никогда не были похожи на обычные отношения матери и сына. В том смысле, что она практически исчезла из моей жизни, когда я был совсем маленьким.

Право опеки получил папа, а ее я видел только по праздникам и на летних каникулах. Однако, когда я переехал сюда из Нью-Йорка, мы с ней здорово подружились. Она помогла мне заселиться в общежитие для пациентов, и мы начали проводить вместе куда больше времени, чем раньше. Мы вдвоем бегали по утрам, ходили в кино и ужинали вместе. Я так и не сблизился с ее мужем и не горел желанием приходить к ним в гости, но общался с мамой как минимум раз в день в течение всего того года, пока жил в Л.А., не употребляя. Разумеется, когда у меня случился рецидив, то я ей об этом не сообщил. И вообще не говорил с ней с тех пор.

Итак, дрожащими руками набираю ее номер.

Она сразу же берет трубку, а я все еще не знаю, что собираюсь сказать.

Говорю с запинками.

— Мама... я тут... я, эм, вернулся.

— Ник? Слава Богу. Ты в порядке?

— Кажется, да.

— Пообедаем вместе?

— Хорошо.

Я еду на своем велике вверх по бульвару La Cienega, направляясь к высотному офисному зданию, где работает мама. Здание совсем не изменилось за прошедшие двадцать лет — оно огромное, целиком состоит из больших панелей, выкрашенных "под дерево", и стекла. Еще маленьким мальчиком я часами смирно сидел на пыльном сером ковре под столом у мамы, что-то рисуя — ждал, ждал, ждал, пока она закончит работать.

Мы договорились о встрече в небольшом кафе неподалеку от ее офиса. Здесь я уже раз сто бывал. Это место полностью соответствует духу Л. А., понимаете? В меню полно всяких белковых омлетов, овощных напитков и витаминных коктейлей. Когда-то здесь работала рыжеволосая девушка, которую я как-то раз позвал на свидание. Теперь я о таком и помыслить не смею. Мне просто нечего предложить. Я чувствую себя истощенным и жалким. Пустым контейнером из-под ничего. Я жду, разрисовывая салфетку, а когда в кафе заходит мама, я не осмеливаюсь посмотреть ей в глаза.

Она выглядит так же, как и всегда: симпатичная, худая. Пришла в джинсах и с платком, накинутым на плечи. Неловко поднявшись, я позволяю ей схватить меня и сжать в объятиях.

У нее дрожат руки, она плачет, а вслед за ней и я.

Потом она надевает солнечные очки и садится напротив меня.

— Тебе нужно было только позвонить, — вот первые слова, которые она произносит. Ее душат слезы.

Я пытаюсь ответить:

— Мам...

— Нет, черт возьми, тебе всего лишь нужно было сделать один телефонный звонок... просто сказать, что ты в порядке. Мы уже боялись, что ты умер... или тебя похитили... или Бог знает, что еще!

— Мам, мне было страшно. Страшно и стыдно. Я не хотел, чтобы вы видели меня таким.

Я скрещиваю руки и ноги и съеживаюсь, стараясь казаться как можно меньше.

Она держит руки прижатыми к груди.

— Я понимаю, милый. Но ты просто не представляешь, каково это — быть родителем. Каждый день, каждую минуту, когда я не знала, где ты, я чувствовала себя так, словно мне в бок нож воткнули. Я очень волновалась. Ни есть, ни спать не могла. Просто лежала на кухонном полу и плакала. Вот как проходили мои дни.

— Мам, пожалуйста...

— Я серьезно. Как я должна была работать или гулять с собаками, если постоянно думала о том, что ты где-то там, на улицах? Это несправедливо, Ник. Это просто несправедливо.

Я извиняюсь, отлично зная, насколько бессмысленно звучат мои слова. Пытаюсь объяснить, как сильно сожалею о содеянном, и она, кажется, меня понимает. Ей просто хочется мне помочь. Она трижды целует меня в лоб. Сперва короткий поцелуй, потом поцелуй подольше, затем еще дольше. Она говорит, что я могу взять ее машину, когда поеду устраиваться в салон красоты к Мишель. И дает мне немного денег. Я благодарю ее, чувствуя себя при этом просто пустым местом.