— Но как же мне этого добиться? — спрашиваю я. — Как мне начать любить свою жизнь?

— Посвяти всего себя программе. Делай то же, что и я: ходи на собрания, работай над "шагами", помогай другим алкоголикам и наркоманам, чтобы не было времени думать только о себе.

— Но я все это уже пробовал.

— Да ты что?

— Вроде бы.

Он улыбается, и я вижу свое отражение в его солнцезащитных очках.

— Разве ты работал над "шагами"? Разве был готов посвятить этому всю свою жизнь?

— Типа того.

— А надо без "типа".

Отпиваю кофе, который купил мне Спенсер.

В студии мы пакуем все вещи в коробки. В основном это удлинители и всякая электроника: компьютеры, камеры, все такое. Еще есть пара больших столов и шкафов. Я устал и задолбался, но все равно рад, что есть возможность хоть чем-то заняться. К тому же, Спенсер для меня уже так много сделал. Наверное, я вроде как пытаюсь вернуть ему долг.

Когда мы приезжаем к нему, его жена, Мишель, готовит для нас всех обед. У них есть маленькая дочка по имени Люси. Ей четыре года, у нее короткие черные волосы и большие зеленые глаза. Еще у нее круглое личико, и она прячется от меня, когда я сажусь за стол. Мы едим пасту и салат. Мишель не особо со мной разговаривает, но все равно добра ко мне. Не задает много вопросов. Просто оставляет меня в покое. В основном они со Спенсером обсуждают бизнес и говорят про дела в садике, а Люси продолжает от меня прятаться. Знаете, это так странно — находиться рядом с ней. Это напоминает мне о времени, проведенном вместе с Джаспером и Дейзи. Подростком я очень хотел о них заботиться, помогать, учить всякому. Время от времени между нами устанавливалась очень тесная связь. Я помню, как в старших классах возвращался домой и забивал на домашку, потому что хотел просто проводить время с ними. Я любил присматривать за ними по вечерам или гулять с ними по саду. Возможно, в каком-то смысле я скучал по собственному детству, и так мне казалось, что вместе с ними я проживаю его еще раз. Или же, что куда важнее, я хотел дать им то детство, которого у меня в свое время не было.

Не то чтобы мое детство прошло ужасно, ничего подобного. Просто я рано повзрослел.

Помню, как ходил с отцом в кино на "Жестокую игру", когда мне было лет девять. Это история про британского солдата, который влюбляется в транссексуала. Папа вообще меня всюду с собой брал. На концерты, на вечеринки, куда угодно. Туда, где все напивались и ловили кайф. Я воображал, что тоже уже взрослый, и это было очень волнующе, но из-за этого я пропустил период детских невинных игр и много чего еще, что бывает в жизни у большинства детей.

А еще было очень странно наблюдать за тем, как папа встречается с разными женщинами.

Помнится, однажды я проснулся утром и как обычно побежал к нему в комнату. Я забрался под одеяло, поближе к нему, но его привычный запах был испорчен другим — смесью из парфюма, пота и неизвестно чего еще. Возле меня кто-то захихикал. Рядом с нами в постели лежала обнаженная женщина.

Тогда был конец восьмидесятых, по Сан-Франциско как раз распространялась эпидемия СПИДа. Я боялся, что папа может заразиться, потому что знал, что он занимается сексом. С помощью презерватива и морковки он показал мне, как предохраняется. В тот день я пошел в школу (а учился я тогда в первом классе) и во время "покажи и расскажи" поделился приобретенными знаниями с другими учениками. Учитель отправил меня к директору. Отец любил пересказывать эту историю своим друзьям, как будто это было что-то ужасно забавное.

Вдобавок ко всему, моя мама переехала в Л.А., когда мне было всего пять, и я навещал ее только по праздникам и на летних каникулах. Когда я приезжал к ней, мама все время была занята на работе, в редакции журнала, а вот отчим сидел дома после того, как потерял должность ТВ-продюсера. Большую часть дня он был занят и что-то писал, а я в это время смотрел всякие телепередачи и фильмы. Иногда мы вместе выбирались по делам или играли в бейсбол, баскетбол или футбол. Он всегда пытался поучать меня. Не просто давал советы во время игры, так, чтобы мы оба получали удовольствие от происходящего. Нет, он постоянно критиковал меня, указывал, как мне надо стоять, что сделать, чтобы ударить посильнее, и так далее.

Тодд рассказывал мне разные истории о своем детстве, юности и обо всех крутых поступках, которые совершил. Например, однажды он забросил в корзину решающий мяч аккурат перед финальным звонком. А в другой раз он убедил двух лесбиянок заняться с ним сексом, заявив, что у него есть целый пакет кокаина, хотя на самом деле это был всего лишь чистящий порошок.

Вообще он рассказывал мне кучу историй о женщинах, которых трахал. Я сидел рядом с ним в его серебристом бьюике и глядел в окно, стараясь не встречаться с ним взглядом. Помню, как разглядывал его руки, смотрел на мощные пальцы с кровоточащими ранками. Ссадины у него были на каждом пальце. Он жевал жвачку Никоретте, а зубы у него уже тогда были желтоватые и обесцвеченные. Изо рта у него воняло. Думаю, он пугал меня до чертиков.

Когда родились Джаспер и Дейзи, я в некотором роде впал в детство, но в то же время старался оберегать их. Я хотел воспитать их иначе, чем воспитывали меня. Но, разумеется, когда я пристрастился к наркотикам, все пошло прахом. Я чувствую комок в горле, когда думаю о том, что сам разрушил отношения с Джаспером и Дейзи.

Я смотрю на Люси, и у меня сразу появляется смутное желание стать частью ее жизни.

 — Люси, — говорит Мишель, пытаясь звучать... строго? — Ты должна съесть макароны, иначе останешься без десерта. Я не шучу.

— Ну мааааам, — хнычет она своим тоненьким высоким голосом.

— Макароны вкусные, — говорю я.

Девочка умолкает и просто смотрит, смотрит, смотрит на меня.

— Правда... Я это к тому, что они могут тебе понравиться.

Она трясет головой. Глаза у неё в этот момент огромные, как плошки. Возможно, она собирается разреветься, я не уверен.

— Ладно, тогда давай я съем.

Я наклоняюсь к ее тарелке и утаскиваю оттуда немного макарон.

— Мммммм, — тяну я. — Ничего вкуснее в жизни не пробовал. Сейчас сам все съем, а тебе ничего не достанется.

— Маааааам! — восклицает Люси. — Это же мое!

— Ох, ну так и быть. Держи... — я отдаю ей тарелку, она хватает ее и тут же принимается за еду.

— Спасибо, — благодарит Мишель.

— Пустяки. У меня есть маленькие брат и сестра, а еще двоюродных полным-полно.

— Если что, мы постоянно ищем для нее нянь.

— Ага, — подтверждает Спенсер. — Но только таких, которые умеют в завязке оставаться.

Он шутливо отвешивает мне легкий подзатыльник, и я утыкаюсь взглядом в свою тарелку.

— Спенсер, веди себя прилично, — говорит Мишель, целуя его в щеку. — Вообще кто нам действительно нужен, так это секретарь, который работал бы в моем салоне несколько дней в неделю. Как думаешь, ты мог бы этим заняться?

— Да, — отвечаю я, воспрянув духом. — Мне нужна работа.

— Это уж точно, — произносит Спенсер.

— Мне стоит обсудить это с партнером по бизнесу, но вообще такой вариант бы нас всех устроил.

— Ага. Только... вы не думайте, что обязаны меня нанимать, ничего подобного.

— Я так и не думаю. Позвони в салон завтра.

Люси болтает со мной, пока я убираю тарелки со стола. Говорит, сколько ей лет, что ей нравятся лошади, всякое такое. Я еще немного дурачусь с ней, шучу и изображаю смешные голоса. Мишель продолжает повторять, что я не обязан мыть посуду, но я все равно мою.

Спенсер везет меня домой.

— Все, что у меня в жизни есть, — говорит он, проезжая на желтый свет по бульвару Линкольн, — все, что у меня есть, появилось благодаря "12 шагам". Жена, дочка, карьера, дом — абсолютно все. До тех пор, пока для меня на первом месте стоит процесс реабилитации, я в выигрыше. Даже если происходит что-то плохое, я всегда держусь за советы из программы, и в конечном итоге все складывается к лучшему.