— Здесь так тепло.

— Это точно. — Соглашается он.

Я сажусь на велосипед и начинаю крутить педали, двигаясь вверх по улице. Все тело напрягается, мышцы болят, мне плохеет. Я собираюсь сказать Спенсеру, что дальше ехать не смогу, но тут он догоняет меня на своем велике и улыбается, так что я решаю продержаться еще немного.

Все это кажется таким чуждым: рулить, чувствовать сидение велосипеда, крутить педали, приподниматься в седле. Чуждым — и в то же время знакомые.

— Боже, — произношу я шепотом. — Если ты есть, то мне нужна твоя помощь. Пожалуйста. Я знаю, что это ты вернул меня в Л. А. и помог очиститься от наркотиков. А теперь помоги еще чуть-чуть проехать на этом велосипеде.

Мы ускоряемся, и ветер обдувает мое потное тело, а Спенсер спрашивает:

— Как ощущения?

Я начинаю плакать. Закрываю глаза, слезы ползут по щекам, а я сижу, выпрямившись, отпустив руль, и просто медленно дрейфую вот так вниз по Калифорния-стрит, прямиком к невозмутимому, мерно пульсирующему океану.

— Я уже и забыл, как это, — выдавливаю я.

— Нет, не забыл, иначе не вернулся бы.

— Уже слишком поздно? Я не смогу стать прежним?

— Ты еще и превзойдешь прежнего себя.

— Но...

— Слушай, давай составим список.

— Что?

— Список.

Мы поворачиваем налево, к скалам Санта Моники, где пальмы гнутся вперед из-за сильных порывов ветров, несущихся с берега.  Дорога здесь разбитая, и я торможу, чтобы не наехать на крышку канализационного люка. Дышать трудно.

— Ты пока просто обмозгуй эту идею, — продолжает Спенсер. — Я в тебя верю. Мы составим список, где перечислим все, чего ты хочешь от жизни, окей? Ничего особо серьезного, просто продумаем перечень вещей, которых тебе не хватает для счастья. Перенеси их на бумагу, запиши. Ровно через год, начиная с сегодняшнего дня, всего через год, если ты будешь следовать, по мере возможностей, заветам программы, то получишь все, что хочешь, и даже больше. Твоя жизнь необъяснимым образом изменится. Воспринимай это как эксперимент. Дай себе срок и посмотри, что из этого выйдет.

— Но, — возражаю я, — у меня уже был год.

— А ты в этот раз действительно приложи все свои усилия. Ты должен вцепиться в возможность следовать духовным принципам программы, как говорится, с тем же энтузиазмом, с каким утопающий хватается за спасательный круг. У тебя просто нет другого выбора, приятель.

— Я знаю. Знаю, что нет.

— Тогда что тебе терять?

— Похоже, что нечего.

— Похоже?

— Точно нечего.

Мы катим вниз по велосипедной дорожке, и я разглядываю бегунов, роллеров и велосипедистов, занимающихся своими делами. Мужчины и женщины прогуливаются с собаками или держа друг друга за руки. Компания мальчишек играет на самодельных барабанах, сидя на жестком песке.

— Итак, чего ты хочешь?

— Эм... Даже не знаю.

— Ну же, подумай.

— Ладно, ладно. Хочу снова стать здоровым. Чтобы я мог ездить на велике так же, как раньше.

— А как насчет машины?

— Да, машина бы не помешала.

— И работа?

— Конечно, мне бы хотелось стать успешным писателем.

— Что еще?

— Отношения. Хочу нормальных отношений.

— Правильно.

— Хочу, чтобы у меня были друзья и... ну, хочу, чтобы родные меня простили.

— Запиши все это, парень. Уверяю тебя, либо ты получишь именно то, что хочешь, либо поймешь, что тебе досталось нечто несоизмеримо большее.

— Ничего не выйдет.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, выбор за тобой.

— Я тебе верю.

— В таком случае...

Мы молча едем вокруг Марина. Я смотрю на катера, покачивающиеся на воде в гавани, и молюсь. Просто продолжаю молиться. Спенсер меня постоянно обгоняет, но я стараюсь как могу. Мы делаем круг и едем обратно. Спенсер рассказывает мне о последнем фильме, который продюсировал. Там были проблемы с режиссером и с актерами, но сейчас монтаж идет полным ходом. Он спрашивает, не хочу ли я завтра съездить вместе с ним в студию звукозаписи. Я соглашаюсь. Еще он говорит, что собирается закрыть свою корпоративную видеокомпанию — снова будет работать из дома. Хочет, чтобы на следующей неделе (или около того) я помог ему с офисным переездом. На это я тоже подписываюсь.

Добравшись до моего дома, мы переодеваемся, и он отвозит меня за продуктами.

— Спасибо тебе, — благодарю я.

— Эй, чувак, помогая тебе, я и самому себе помогаю. Не забывай об этом.

Я обнимаю его на прощание, а затем иду наверх.

Пишу список, о котором мы разговаривали. Пока пишу, думаю о том, что мне ни за что на свете всего этого не получить. Никаких шансов.

День пятьдесят шестой

Спенсер одолжил мне денег и теперь ожидает, что я помогу ему с офисным переездом. Это раздражает. Однако отказать ему я не могу. Я составил резюме и разослал его в местные кофейни и другие подобные заведения, но никто особо не заинтересовался. Я и составляю-то их наверняка неправильно. Никогда не умел производить впечатление профессионала. К тому же, трудно объяснить большие перерывы между работами.

Помимо дорожного велосипеда, у меня есть еще один, старая развалюха, который раньше принадлежал маме. Я езжу на нем по округе, хотя все еще ужасно слаб. Мне трудно смотреть людям в глаза. Чувствую себя так, словно вся моя жизнь для них как на ладони, и им достаточно один раз на меня посмотреть, чтобы понять, что со мной творится.

Спенсер заезжает за мной около часа дня. Уже почти май, на улице очень жарко. Пока я проделываю путь из квартиры до его машины, футболка уже прилипает к спине от пота, а длинные волосы успевают растрепаться и спутаться.

Мы едем на восток, в Таузанд-Окс, где находится небольшая киностудия, принадлежащая Спенсеру. Он закрывает ее, намереваясь сосредоточиться исключительно на своих ужастиках. Я задаю ему массу вопросов про реабилитацию и "12 шагов", стараясь слушать как можно внимательнее. Мы сходимся во мнении, что мне надо позвонить отцу и мачехе — просто чтобы они знали, что я в безопасности. Я нервничаю из-за предстоящего звонка. Мне стыдно, но помимо этого я еще и злюсь. Я ведь сам могу решать, как мне распоряжаться своей жизнью, разве нет?

Это я и говорю Спенсеру.

— Получается, ты думаешь, что можешь просто покончить с собой, а никому не должно быть до этого дела? — интересуется он. — По-твоему, твои поступки никак влияют на других людей, особенно на тех, кто тебя любит?

— Нет, я понимаю, что это бы на них повлияло. Я просто...

Я смотрю на стены каньона, на высохшую землю, из трещин в которой прорастают колючие кустарники со спутанными ершистыми побегами, на кактусы. Морской воздух сменяется жарким, душным ветром пустыни, когда мы взбираемся на Санта Моника Маунтинс и двигаемся в сторону долины по Кенен-Дьюм-роуд.

— Ты просто хочешь иметь возможность творить, что вздумается и когда вздумается. Вот и все. — Спенсер улыбается. — Если собираешься убить себя, тогда можешь просто прыгнуть в эти кусты и кататься там, пока не нацепляешь кучу мелких порезов по всему телу и не истечешь кровью. Отвечаю, это будет куда интереснее, чем если ты снова возьмешься за старое. И тогда никому из нас не придется волноваться, что ты можешь вломиться в дом, угнать машину или кого-нибудь сбить на дороге.

Я киваю.

— Нет, я понимаю...

— В смысле, понимаешь? Что именно?

— Что браться за старое мне не стоит.

— Определенно не стоит. Ты уже получил максимум возможного удовольствия от мета, героина и всего остального. Теперь, если будешь употреблять, сделается только хуже. Но есть и другой путь. Я ведь тоже через это проходил, приятель. Был точно таким же, как ты. Но теперь я люблю свою жизнь, брат. Просто обожаю.

Он усмехается, обнажая крупные зубы, и ускоряется на повороте, петляя по горной тропе. Похоже, он правда верит в то, что говорит.