Женщина натягивает латексные перчатки и принимается копаться в моей сумке. Ее волосы собраны в тугой хвост на затылке, а на меня она смотрит с откровенным презрением. Она все ищет и ищет, я так и стою молча. Может, все еще молюсь.

Наконец досмотр заканчивается.

— Спасибо, сэр, хорошего вам дня.

— Угу.

Она кладет мою сумку на ленту конвейера, и я наблюдаю за тем, как она исчезает.

Пока я прохожу через металлодетектор, другие пассажиры все еще расстегивают ремни и снимают обувь, чтобы их вещи могли просветить рентгеном. По крайней мере, от этих затруднений я себя избавил. Миновав детектор, я звоню Спенсеру, и он говорит, что приедет за мной около десяти. Я покупаю кусок сладкого картофельного пирога в пекарне Your Black Muslim Bakery, но не могу заставить себя его проглотить. Стараюсь никому не попадаться на глаза, насколько это возможно.

Ожидание длится так долго.

В самолете мне, слава Богу, удается поспать, а когда я просыпаюсь, то обнаруживаю, что напускал слюней на рубашку.

Вот в таком виде я и встречаюсь со Спенсером. По правде говоря, как только я вижу Спенсера, меня опять разбирают слезы. Я не могу даже поднять на него глаза.

— Ну перестань, придурок, — говорит он мягко.

Он обнимает меня и даже вызывается сам нести мою сумку. За то время, что мы не виделись, у него отросла бородка, а в остальном он совершенно не изменился.

На нем черная кожаная куртка, надетая поверх черного пуловера. Мы забираемся в его BMW и уезжаем в лос-анджеловскую ночь.

Здесь тепло. В Л. А. всегда так тепло, черт возьми.

Мы почти не разговариваем. Он довозит меня до дома, советует поспать и спрашивает, не надо ли мне какой-нибудь еды. Я качаю головой.

— Увидимся завтра? — спрашиваю я.

— Конечно, —  заверяет он. — Можем пойти на собрание в полдень.

— На собрание?

— Да, брат.

— Блять.

— А иначе никак.

— Да, — говорю я. — Знаю.

После этого я поднимаюсь в свою старую квартиру, открываю дверь прежним ключом.

Здесь все в точности так, как я и оставил.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

День тридцать второй

Процесс детоксикации я переживаю, валяясь на полу в квартире. Спенсер считает, что в больницу меня отправлять не нужно. По его мнению, я, ну, типа как должен положиться на Высшие Силы, которые помогут мне через все это пройти. Я совсем ослаб, весь дрожу, страдаю от тошноты и не могу нормально спать. Пытаюсь смотреть фильмы, взятые напрокат, но никак не получается сосредоточиться на сюжете. Все, что я могу делать, это валяться в постели, дрожать, пялиться в потолок и удерживаться от попыток содрать с себя всю кожу. Такой ужасной ломки у меня еще никогда не было.

Я совсем один. Никаких лекарств, ничего, что могло бы облегчить страдания. Спенсер и программа "двенадцать шагов" — вот все, что у меня осталось. Я знаю, что должен поддерживать связь со Спенсером. Должен его во всем слушаться. Это мой единственный шанс. Если Спенсер говорит, что Бог поможет мне пережить детоксикацию, значит, надо ему поверить. Я в полном отчаянии. Из-за всего, что недавно произошло, меня переполняют стыд и страх. Спенсер — единственный на всем белом свете, кому я могу доверять. Я уже пробовал обходиться без него и без программы реабилитации — ничего не вышло. Я все еще не могу толком поверить в  Бога, но слишком измучен, чтобы сопротивляться. Именно эта тема и была моим камнем преткновения в программе "12 шагов". Там вечно рассуждали о Боге и Высших Силах. У меня никак не получалось продвинуться дальше третьего шага: "Мы приняли решение препоручить нашу волю и наши жизни заботам Бога, как мы его понимали." Это смахивало на какую-то религиозную секту. Но теперь я просто не в состоянии критиковать данный тезис. Я должен ходить на собрания. Должен работать над "шагами" под руководством Спенсера.

Во всех реабилитационных клиниках где мне довелось побывать, твердили, что я смогу вести трезвую жизнь, только если буду активным участником программы "12 шагов". Придется убедить себя, что так оно и есть.

Все еще будучи в процессе детоксикации, я посещаю вместе со Спенсером несколько собраний, но не в состоянии сосредоточиться на происходящем и не могу ничего услышать. Чувствую себя так, словно кто-то прошелся внутри моей головы с пылесосом и высосал весь мозг. Удалил любые признаки волнения или радости, оставив меня наедине с всепоглощающим чувством безнадежности. Окружающий мир кажется тусклым, унылым, угнетающим.

А сам я так ослаб и поблек. Я разглядываю в зеркале свои впалые щеки и огрубевшую кожу - шелушащуюся, серую, почти как у рептилий.

Ноги жилистые, покрытые синяками.

Я лежу, уставившись в потолок. Лежу так примерно до двух часов дня, пока не начинает звонить телефон. На экране высвечивается номер Спенсера.

— Алло...

— Как дела, братишка?

Голос у него раздражающе жизнерадостный.

— Чувак, я умираю.

— Вот как. Знаешь, а сегодня такая отличная погода.

— Разве?

У меня в квартире все шторы на окнах задернуты, тут темно и пусто.

— Ага. Как насчет прокатиться на великах?

— Ты серьезно?

— Да, чувак. Я теряю форму, так что пора нам снова начинать кататься.

— Да я еле хожу.

Он смеется.

— Брось, чувак, будем ехать медленно.

— Слушай, я правда не знаю, ну...

— Ник, я уже еду к тебе.

— Что?

— Ты все верно услышал. Буду через двадцать минут.

— Эм... Ладно.

— Встретимся снизу.

Я вешаю трубку, поднимаюсь с кровати и тут же ощущаю сильное головокружение. Как будто сейчас в обморок грохнусь. Выругавшись, я бреду к комоду. В нижнем ящике валяется старая одежда, припасенная для поездок на велосипеде. Я бросил эту одежду там в полной уверенности, что больше она мне не понадобится. Когда я ночевал в машине возле Пресидио, то видел, как проезжают по лесной дороге группки велосипедистов. В те моменты сложновато было поверить, что я тоже занимался подобным, даже участвовал в спринтах, проводя по пять-шесть часов верхом на велосипеде. Я глядел на велосипедистов и убеждал себя, что гораздо счастливее здесь, в машине, под кайфом. Да вот только я имел некоторое представление о том, насколько хорошую жизнь обеспечивает участие в программе "12 шагов". Помнил, как ехал на велосипеде вместе со Спенсером через Марина, пока солнце восходило над голливудскими холмами. Помнил, как он говорил мне, насколько сильно любит свою жизнь, и в тот момент сам был с ним вполне солидарен.

Я просто не умею сражаться с трудностями, сохраняя при этом веру в лучшее. Но может быть, однажды, при поддержке Спенсера, я тоже заполучу ее — эту прекрасную жизнь. Путь, похоже, предстоит долгий, но что еще мне остается делать?

Я снимаю одежду. Пахнет от меня ужасно.

Надеваю велосипедные шорты и футболку.

Чувствую себя голым, словно меня на всеобщее обозрение выставили. Стесняюсь своего бледного отощавшего тела. Все мышцы сдулись, и поэтому я стараюсь не смотреться в зеркало, прислоненное к стене. Мой "Raleigh" стоит в углу. Это дорожный велосипед стоимостью в пятьсот баксов, я самостоятельно скопил деньги и приобрел его. Первое дело, которое у меня получилось довести до конца.

Я немного подкачиваю шины, потея и задыхаясь от напряжения. Эта затея точно добром не кончится.

Но я все равно надеваю какие-то носки и велосипедную обувь, а также наполняю водой пластиковую бутылку. Спенсер звонит с улицы, и я спускаюсь к нему. Он сидит за рулем "Шевроле Блейзер" своей жены, но уже в полном велосипедном облачении.

— Хорошо выглядишь, — говорит он.

— Ага, конечно.

Выглянуло солнце, небо голубое и безоблачное, идеальное.