Видимо, это и есть Жюль.

— Может, хочешь сока? — спрашивает Рут-Энн все тем же медовым голосом.

— Мм, да, наверное.

— Яблочный или виноградный?

— Яблочный, пожалуйста. Спасибо.

Она наливает мне стакан сока.

— Мне пойти туда?

— Да.

Я выхожу на задний двор, продуваемый всеми ветрами, и мужчина тут же поднимается со стула, чтобы пожать мне руку.

— Ник, я Жюль, — представляется он.

Голос у него очень мягкий и успокаивающий, словно с одной из гребаных кассет для медитаций, которые нам включали в реабилитационном центре. Лорен закуривает сигарету, я поступаю так же. Я пододвигаю свободный стул поближе к ней, сажусь и кладу руку ей на бедро. Она опускает голову мне на плечо.

Жюль, подбирая максимально вежливые выражения, объясняет мне, почему Лорен не стоит возвращаться вместе со мной в город. Он то скрещивает, то распрямляет ноги. Смыкает пальцы рук — пальцы у него длинные и бледные, с отполированными ногтями.

Он говорит, что если я действительно люблю Лорен, то должен уехать и дать ей время восстановить силы. Я смотрю ему в глаза. Они ярко-голубые. Я отвечаю, что хочу помочь Лорен, но в конце концов выбор только за ней. Кроме того, нам вроде как нужно довести наш забег до конца. Скоро мы сами успокоимся. Он пытается меня убедить. Интересуется, неужели передоза героином недостаточно, чтобы поставить точку. Я продолжаю твердить, что решать должна Лорен, а она хочет вернуться домой. Сама она заверяет Жюля, что не станет больше употреблять. Он, разумеется, ей не верит, но поделать все равно ничего не может. Некоторое время он задает мне вопросы о моем прошлом, и я отвечаю честно. Ничего не утаиваю.

— Да, я определенно наркоман, но меня пока что все устраивает. В смысле, я знаю, что это все плохо закончится, но должен пройти путь до конца.

— Ты не должен, — говорит он. — Просто тебе хочется.

Он предлагает мне как-нибудь еще приехать на бесплатный сеанс, готов выписать мне лекарства. Я рассыпаюсь в благодарностях. После этого Жюль почти ничего не говорит. Лорен выглядит очень усталой и отстраненной. Я вспоминаю, что она уже больше суток ничего не принимала. Так что сейчас она точно мучается от приступа депрессии и изматывающей сонливости. Мне даже приходится ее поддерживать, пока мы уходим.

— Вы совершаете ошибку, — говорит Жюль.

— Возможно.

Выбравшись за пределы поселка, мы останавливаемся, и я слежу, не появится ли в поле зрения патрульная машина, пока Лорен принимает все, что осталось от качественной партии мета. Я сам определенно успел употребить больше, чем мы с Гэком продали, и это, понятное дело, хреново. Я стараюсь не думать о деньгах, о том, что такими темпами нам едва ли хватит на следующую неделю. На мет и героин мы с Гэком и Лорен тратим примерно двести баксов в день. А уж если добавить к этому расходы на еду и сигареты, а также плату за жилье, которое нам точно понадобится снять, если свалим из дома родителей Лорен, то становится ясно, что мы подошли почти к самому краю пропасти. Я стараюсь об этом не думать, но сами знаете, какой от этого прок.

— Полегчало, детка? — спрашиваю я.

Она в ответ говорит, что любит меня, и мы трогаемся в обратный путь.

— Надо бы дурь экономить, — произносит она.

Я киваю и беру ее за руку.

— Точно. Тем более, Гэк нынче облажался и загубил целую партию товара. Его теперь хрен продашь. Надо осторожней распоряжаться остатками.

Она рассказывает, что Жюль грозился позвонить ее родителям, если она уедет. Я интересуюсь, к чему это может привести.

— Примчатся домой, будут уговаривать меня отправиться на лечение.

— Что?!

Она заверяет, что беспокоиться не о чем. Перекантуемся, мол, вместе в моей машине, ничего страшного. Потом отыщем нормальное жилье. Может быть, завяжем с наркотой. Если завяжем, то родители нам помогут.

— Может, даже ребенка заведем, — рассуждает она.

Я только крепче сжимаю ее руку.

— И когда твои родители вернутся?

— Скорее всего, завтра вечером.

— Блядь.

Она пытается успокоить меня, но я в самом деле не могу вообразить, как это она будет жить в моей машине. И жизнь без наркотиков тоже представляю смутно. Пожалуй, лучше бы я оставил Лорен в сраном Санта Круз.

По пути домой мы звоним Кэнди, и я отваливаю еще восемьдесят баксов на героин. Позже мы принимаем по дозе разбавленного мета. В основном Лорен. Из-за того, что он разбавлен, нам обоим нехорошо, но мы все равно занимаемся любовью, как обычно. Хоть этому всегда порадоваться можно, ага?

Я чувствую, как она двигается на мне, скользя по белоснежной постели. Ощущаю спиной подушки и одеяла. Всю ту роскошь, с которой нам скоро предстоит расстаться. Слишком быстро это закончилось, слишком. Вся комната пропитывается нашим потом, и я больше ничего не чувствую, но все равно продолжаю трахать Лорен, потому что не знаю, что мне еще делать. Мысли бегут, бегут, бегут, и хотя секс не останавливает этот процесс, но все равно помогает отвлечься.

Когда я был маленьким, то вот так же мастурбировал. Я был слишком мал, чтобы получить оргазм, но сексуальное желание зрело внутри меня, и я часами трогал себя, просто чтобы чем-то себя занять. А может, мне просто было приятно, хрен знает.

Несколько мальчиков-приятелей мастурбировали вместе со мной. Мне тогда было лет девять или десять, а может, и того меньше. Мы все были слишком мелкими, чтобы это могло к чему-то привести. Я помню, что рассказывал друзьям байки про секс, выдумывал всякое, чтобы они возбудились. Иногда я говорил все то время, пока мы этим занимались. Забавно, что сейчас, лежа здесь с Лорен, я делаю то же самое. Трахаюсь с ней и телом, и словами, шепча на ухо разное. Это же должно что-то значить, верно? Может, я так и остался тем же растерянным маленьким мальчиком? Или это слишком простое объяснение?

День шестнадцатый

Лорен пиздец как боится встречи с родителями. Мы добиваем остатки поганого разбавленного мета, и я поверить не могу, что больше его не осталось. Гэк, может, что-то еще продал, но это вряд ли. Я готовлю завтрак, помогаю убрать на кухне. Лорен уже успела переговорить с родителями рано утром. Они собираются приехать где-то к шести. Я в любом случае не буду рисковать, уберусь отсюда пораньше, чтобы точно с ними не встретиться. Лорен говорит, что если я не позвоню ей сегодня вечером, то она меня прибьет нахрен. Я пытаюсь взглянуть на нее с позиции стороннего наблюдателя. Она здорово изменилась за прошедшие две недели. Так сильно похудела, что небольшая голова кажется огромной по сравнению с тоненькой шеей. На пустом лице с потускневшим взглядом ярко выделяются выступившие скулы. Руки покрыты синяками, кроваво-багровыми пятнами вперемешку с россыпью белых шрамов, в одних местах распухшими, а в других, наоборот, жутко сморщившимися. Губы поблекшие, растрескавшиеся. Я целую их и чувствую ее язык, сухой от никотина.

— У нас все будет хорошо, — говорит она.

Я забираю свои вещи и иду туда, где припарковал машину. Она уже вся засыпана листьями и прочим мелким мусором. Под «дворниками» зажаты сразу четыре парковочных талона. Задняя шина сдулась, а запаски у меня нет.

Возвращаюсь к Лорен. С ее телефона вызываю эвакуатор. Когда мы добираемся до заправки, местный управляющий — пожилой белый мужчина с длинными волосами, зачесанными назад — пытается уговорить меня на замену всех шин. Я отвечаю, что мне нужно только вернуть машину в рабочее состояние.

— Остальные тоже менять пора, — втолковывает он мне гулким хриплым голосом.

— Ничего, я рискну.

— Далеко не уедете.

Я благодарю его за заботу.

Пока его работники чинят шину, отхожу позвонить Гэку. За эвакуатор и ремонт шины пришлось отдать примерно двести баксов. Меня тревожит, как быстро исчезают деньги.

Я где-то на углу между бульваром Гири и 21-й улицей. В послеполуденные часы здесь почти никого нет.